— Ну что ж, что сегодня еще не 31 декабря! — скажут те, кто успел посмотреть новую кинокомедию « Мосфильма» «Карнавальная ночь» — Пусть не 31 декабря, а во мы уже побывали на встрече Нового года, на веселом, красочном, жизнерадостном новогоднем карнавале.
– Да, конечно, — могут на это ответить те, кто этой картины пока не видел, — конечно, встретить Новый год за несколько дней до 1 января заманчиво. Но повторить встречу в новом году, тем более если встреча была такой замечательной, как вы говорите, — это тоже не плохо, это даже в какой‑то степени приятнее: знать, что у тебя, тотчас за Новым годом, еще один новогодний карнавал и что этот карнавал веселый и радостный!..
Давно уже, пожалуй, со времени прекрасных комедий Григория Александрова, не видели мы в кино такого яркого. нарядного, наполненного искрометным весельем зрелища. В «Карнавальной ночи» много музыки, много блестяще поставленных эстрадных номеров. Много света, ярких красок, остроумных ситуаций, смешных трюков. А главное — великолепно передана атмосфера праздника, атмосфера оптимизма, молодого задора, здорового, бодрого веселья.
На экране мы видим и большие эстрадные оркестры, и танцевальные пары, и квартеты, и трио, выступления солистов, сложные массовые сцены, где присутствуют сотни людей, остроумно придуманные и искусно осуществленные «сюрпризы». И все это проходит, естественно, просто, с завидной артистической легкостью, как бы само собой сменяя друг друга, тесно переплетаясь в сюжетных рамках фильма.
Можно только удивляться, как сумел молодой режиссер Эльдар Рязанов, у которого за плечами всего лишь один фильм‑концерт и несколько документальных картин, поставить такое сложное и в то же время такое цельное, цельное. Стройное. Необыкновенно гармоничное произведение киноискусства. Одно тем не менее бесспорно: в советской кинематографии появился еще один интересный, талантливый режиссер. И, что особенно отрадно, пришел он в область музыкальной кинокомедии, в ту область, где так долго благодушествовали тишина, спокойствие, скука, где так редко появлялись новые имена, откуда так редко слышались новые голоса, так редко встречались новые лица.
Кстати, о новых именах, голосах и лицах. Людмила Гурченко. Вряд ли имя это было до сих пор известно многим зрителям. «Карнавальная ночь» — второй фильм молодой актрисы, выпускницы Института кинематографии. И вот мы знакомимся с Гурченко — Леной Крыловой.
Пока идут первые эпизоды фильма, пока Лена Крылова, активная участница заводской самодеятельности, ходит по кабинетам и залам дворца культуры, разговаривает с товарищами по работе, объясняется с влюбленным в нее монтером, спорит с директором дома Огурцовым, мы ничем особенно не поражаемся. Играет профессионально. Молодая, милая. Уверенно держится, но… Но когда Гурченко‑Крылова появляется на новогодней эстраде перед огромным циферблатом часов, на котором без пяти минут двенадцать, и начинает петь, мы сразу же как бы настораживаемся и мысленно говорим себе: это актриса! Новая, интересная, своеобразная. В лице ее, в манере держаться, жестикулировать столько непередаваемого обаяния. В ее голосе столько теплоты и эстрадного, в лучшем смысле слова, огонька!
Я вам песенку спою про пять минут!
Эту песенку мою пускай поют!
Пусть летит она по свету,
Я дарю Вам песню эту!
Эту песенку, про пять минут!
Чудесная песенка! Очень темпераментно исполнила Гурченко и вторую песенку — «О хорошем настроении».
Поздравим актрису с творческой удачей, а зрителей — с новой актрисой. Пожелаем ей большого творческого пути!..
Удачно выступили в фильме с оригинальными номерами братья Гусаковы
(мексиканский танец), сестры Шмелевы ( веселая и мелодичная песенка официанток), эстрадный оркестр под управлением Эдди Рознера.
В музыку фильма, написанную в легком, эстрадном… «Позвольте, — слышим мы вдруг суховатый, начальственно–назидательный голос. — Что ж получается: песенка, Гурченко, опять песенка и Гурченко, опять танцы…Это же, извините за выражение, ревю. Это…легкий концертик, эстрада!»
– Нет! Нет, товарищ Огурцов! Ведь вы лично показаны в этом фильме, вы лично проходите, так сказать, от первого и до последнего кадра. Ваши указания, ваши речи, весь «руководящий» образ ваш поднимают «Карнавальную ночь» от низкого, с вашей точки зрения, уровня «просто концертика» до уровня «настоящей» комедии с элементами острой сатиры.
Незабываема по своей многозначительной пустоте и воинствующему тупоумию первая «директивная» речь исполняющего обязанности директора дома культуры Огурцова перед немногочисленными подчиненными.
– Товарищи! — начал он с привычной самоуверенностью. — Есть установка весело встретить Новый год. И затем, набрав полные легкие воздуха, он продолжает: — Это на нас, как говорится, накладывает и в то же время от нас требует. Мы должны провести наше мероприятие так, чтобы никто бы ничего бы не мог сказать. Необходимо приложить игру фантазии, чтобы в соответствии со сметой провести наше мероприятие на высоком уровне…
Эта «игра фантазии и соответствие со сметой» великолепна! А чего стоит «указание» Огурцова сделать праздник… серьезным. «Я и сам шутить не люблю, — заявляет он, — и людям не дам». В этой фразе — зерно комедийного в фильме. Огурцов «не дает», «не разрешает», «запрещает» все остроумное, смешное, оригинальное, свежее. Участники же самодеятельности ловко обходя огурцовские запреты, проводят новогодний карнавал весело и смешно. Причем больше всего заставляет смеяться гостей сам Огурцов, попадающий из‑за своей тупости и бюрократического чванства в самые комичные положения.
Огурцов — непросто недалекий человек. Он опытный демагог. Какой «убийственный» ответ нашел он на просьбу участников самодеятельности выделить побольше средств на приобретение масок для карнавала..» А зачем, — спрашивает он, — нашим советским людям скрывать свое лицо?.. Это нетипично».
Кинодраматурги Борис Ласкин и Владимир Поляков создали сильный и острый сатирический образ. Правда, Огурцов в целом, не так значителен, как, скажем, классический Бывалов из фильма «Волга‑Волга, но он тем не менее стоит, если и не совсем по соседству, то во всяком случае где‑то в одном ряду с этим по‑своему знаменитым образом.
Роль Огурцова артист Игорь Ильинский играет с присущим его таланту блеском и большим мастерством.
Не так уж оригинален по замыслу, но превосходно воплощен артистом С. Филипповым образ лектора. Вот он, еле держась на ногах вышел на эстраду с благим намерением рассказать собравшимся встречать Новый год о том, есть ли жизнь на Марсе. Но он уже в таком состоянии, что проблема, есть ли жизнь на марсе, нет ли жизни на Марсе, ему совершенно безразлична.» Ах, звездочки!..» —мечтательно шепчет он, имея в виду больше звездочки на коньячных бутылках, чем на небосклоне… И тут же , не долго думая, лектор пошел отплясывать лезгинку и в конце концов собрал гораздо больше аплодисментов, чем если бы прочитал свою лекцию. Такая же примерно участь постигла и «железный» новогодний доклад Огурцова.
Все хорошо в меру, каждому овощу — свое время, — как бы говорит фильм иным деятелям «от культуры». Доклады и лекции, разумеется необходимы, но сводить всю культурно‑массовую работу к докладам и лекциям, при этом не особенно заботясь об их качестве, — неправомерно. И уж совсем смешно «выезжать» на лекциях о Марсе… в ночь под Новый год.
Авторы сценария Б. Ласкин и Б. Поляков, режиссер Э. Рязанов, композитор А. Лепин, написавший к фильму увлекательную, разнообразную по своему характеру музыку, оператор А. Кольцатый изобретательно и умело снявший картину, художники К. Ефимов, О. Гроссе, А. Дандурин, З. Морякова, А. Макаров с хорошим вкусом и мастерством оформившие постановку, балетмейстеры Г. Шаховская и А. Обрант искусно и красиво поставившие танцы, ансамбль актеров, весь творческий коллектив создал интересное, веселое, жизнерадостное произведение искусства.
Карнавальная ночь» — хороший новогодний подарок мосфильмовцев своим зрителям.

В.Шатуновский.

ДО НОВОГО ГОДА оставались считанные дни, а студенческий вечер все еще был под угрозой срыва. Член комитета комсомола и председатель профкома Института цветных Металлов и. золота обзвонили десяток залов, но всюду услышали один ответ:
- Занято!
Приунывшая комиссия собиралась уже сложить с себя полномочия, когда в двери профкома вдруг постучался ангел-спаситель. Он явился в образе руководителя никому не известного джаз-оркестра Маркова-Самойлова. У него был проникновенный артистический взгляд и пухлая папка под мышкой. Прозаически-надтреснутым голосом делового человека он предложил растерявшимся от радости студентам несколько залов - на выбор.
- Однако я думаю,-закончил он скромно,- что больше всего вам подойдет Большой зал консерватории.
Студенты, конечно, не возражали: что может быть лучше!
- Но мы только что обращались в консерваторию. Нам отказали.
Марков покачал головой:
- Эх, молодо - зелено,- и предложил студентам пройтись с ним на квартиру к одному его знакомому - Михаилy Яковлевичу Миркину.
В отличие от среднего, рядового, так сказать, чудотворца Марков-Самойлов не дул на воду, не гудел и не выкрикивал заклинаний. Тем не менее все дальнейшее смахивало на настоящую сказку. Пришли к Миркину, Миркин позвонил по телефону раз, другой, а затем объявил студентам, что все в порядке. Студенты не знали, как и благодарить Миркина и Маркова. Но они и тут пришли им на помощь.
- Ступайте сейчас в консерваторию и подписывайте договор. Согласно договору, переведите в банк за амортизацию зала три тысячи рублей. А нам заплатите одиннадцать тысяч рублей.
Где же мы возьмем такие деньги? - оторопели представители студенческой общественности.
И этот вопрос не застал Маркова и Миркина врасплох.
- В зале 1720 мест, - торопливо зашептали они. В консерватории вам дадут билеты, вы их продадите, цену укажите повыше - вот вам и деньги.
Не успели студенты написать письмо в консерваторию, как заместитель директора по хозяйственной части Нужин внезапно подобрел и распорядился предоставить зал институту. Студенты стали деятельно готовиться к торжеству. Красочные афиши в коридорах возвестили о новогоднем концерте с участием видных, уважаемых артистов. Был обещан и джаз легкого западного направления. Билеты, конечно, быстро раскупили. Оставалось совершить последний, формальный, так сказать, акт: передать Миркину через Маркова деньги. И тут кто-то воскликнул:
- Простите, а почему, собственно, мы должны отдавать им деньги? Ведь по договорам все уже оплачено: и артистам и за аренду зала:
С этим вопросом студенты обратились к Маркову.
- Без дополнительных расходов вы бы не имели ни сцены, ни артистов,- терпеливо разъяснил он.
Но студенты не захотели передавать деньги Маркову с глазу на глаз. Они позвонили в УБХСС.
И вот, когда Марков, получив деньги, собирался направиться с ними к Миркину, он был пойман с поличным. При нем оказались билеты и контрамарки во многие театральные и концертные залы, афиши, бланки договоров и трудовых соглашений.
На новогодний вечер Марков пришел с пустыми руками и мировой скорбью в глазах.
- Будем играть бесплатно. Денежки-то того, тю-тю. Отобрали,- сообщил он собратьям по искусству.
Оркестранты заскучали. Джаз легко-то западного направления играл в тот вечер на удивление вяло...
Вскоре выяснилось, что история с вечером Института цветных металлов и золота в Большом зале консерватории - это лишь один из эпизодов бурной предпринимательской деятельности Миркина и Маркова. Только в последнюю предновогоднюю неделю они организовали концерты для студентов еще четырех московских вузов - автодорожного, экономического, тонкой химической технологии и педагогического института иностранных языков. Во всех этих случаях техника дела была одна и та же: Мартов бегал по комсомольским комитетам и профкомам, а Миркин, не выходя из своей комнаты, обзванивал знакомых артистов и администраторов. Львиная доля денег доставалась Миркину. Изрядный кущ получал и Марков со своими сомнительными оркестрантами... Григорию Левцову, с которым мы хотим теперь познакомить читателя, далеко до друзей-предпринимателей. Но и он деляга с размахом. Когда Левцова вышибли из аспирантуры Библиотечного института за аморальные поступки, он горевал недолго. "Семьсот рублей аспирантской стипендии- не такая уж большая сумма, чтобы жалеть о ней",- решил он. Перебрав в уме девять способов заработать деньги, не прилагая мускульных и интеллектуальных усилий, он остановился на десятом. Левцов отправился в клубы и убедился, что среди руководителей этих культурно-просветительных учреждений еще немало ротозеев. Ротозеи с удовольствием хватались за предложение Левцова, который, кстати, рекомендовал себя Алексеем Кривцовым, устроить небольшой платный концерт. Но сам Левцов не пел, не танцевал, не ходил по проволоке и не жонглировал. Поэтому надо было найти людей, которые могли бы все это проделать. Он отправлялся на Неглинную улицу, где у помещения ВГКО всегда толкутся люди, желающие выступать в концертах, но не имеющие на это ни прав, ни способностей, ни талантов. Левцов быстро комплектовал концертную бригаду, с одинаковой охотой готовую играть на похоронах или петь на свадьбе.
Здравый смысл, однако, подсказывал комбинатору, что такую бригаду не, пустят и на порог клуба, что это пока лишь гарнир. Нужна хотя бы одна известная фамилия! Куплетиста "Яшу-Болыпого" или чечеточников братьев Подшиваловых можно нанять и за тридцатку, а "фамилия" меньше чем о трех сотнях и говорить не станет. Но что такое три сотни для дельца, когда с клуба он намерен содрать не одну тысячу!
Клуб шпульно-катушечной фабрики переполнен. На сцене идет представление. За сценой - торг.
- Второе отделение не начнем, пока не уплатите денег!- объявляет Левцов директору клуба Леониду Ивановичу Кладовскому. Кладовский же боится, что его надуют.
- Вы ведь мне обещали "Пять минут",- напоминает он.
- Будет у вас и "Пять минут", будет и "Хорошее настроение". А деньги давайте сейчас.
Трудно предположить, чем бы закончилась дискуссия, если бы за кулисами не появилась молодая, но уже популярная актриса. Деньги из рук директора тотчас же перешли в карман дельца, а со сцены послышалось:
Пять минут,
Пять минут,
Розобраться если строго,
Даже в эти пять минут
Можно сделать очень много...
Падает занавес. Левцов расплачивается со своей бригадой и исчезает: до новых встреч, до новых концертов!
Читателю, наверное, уже давно хочется спросить авторов: Когда в денежно-эстетические отношения с миркиными, марковыми и лев-цовыми вступают служители Мельпомены, вроде спившегося куплетиста "Яши-Большого", это еще понятно. Но зачем же нужны они известным и, как обмолвились авторы, уважаемым артистам?
Этим артистам не заказаны дороги на сцены концертных залов. Зачем, скажем, Сергею Мартинсону, Михаилу Кузнецову, Константину Сорокину и другим пробираться на сцену черным ходом, вместо того, чтобы пройти через широкий театральный подъезд? А ведь это они охотно участвуют в концертах, организуемых дельцами Миркиным и Марковым.
Послушаем же самих артистов:
Михаил Кузнецов: "Люблю, знаете ли, выступать перед студенческой молодежью. Чуткая, отзывчивая публика..."
Константин Сорокин: "Мне позвонили от Михаила Яковлевича Миркина. Как-то неудобно было не уважить старика".
Сергей Мартинсон: "Как? Неужели это был левый концерт? А я-то думал, что выступаем от Госэстрады!"
Трудно, трудно этим уважаемым товарищам рассказать об истинных причинах, их соблазнивших. Дело, конечно, не в любви к студентам и не в симпатиях к Михаилу Яковлевичу. Просто Михаил Яковлевич платит за выступление на полсотни, а то и на всю сотню рублей больше, чем государственные концертные организации. Что и говорить, мотивы не очень-то благовидные! И нам кажется, что история эта должна заинтересовать не только фининспекторов. Ведь в левых, как их называют в артистической среде, концертах на сцену вместе с хорошими артистами проникают халтурщики, которые несут пошлятину, потрафляют мещанским вкусам, наносят большой вред эстетическому воспитанию молодежи.
А сам артист? В погоне за наживой, выступая в сомнительном. окружении, он только позорит свое имя. И особенно обидно за того молодого, способного артиста, чья слава исчисляется пока лишь какими-нибудь пятью минутами и которую так легко растерять, разменять на пустяки. Ему кажется, что, получив лишние пятьдесят .рублей, он стал богаче. На самом же деле он только обокрал и себя и свой талант. А этого ни за какие деньги не вернешь.
Еще год назад комсомольцы Института кинематографии предупреждали увлекшуюся легкими заработками Людмилу Гурченко. Ее партнеров наказали тогда очень строго, с Людмилой же обошлись мягко: все-таки талантливая, снималась- в главной роли, неудобно как-то. Снисходительность товарищей не пошла молодой актрисе впрок. Для виду покаявшись, она вскоре снова отправилась в очередные вояжи. Концерт в клубе шпульно-катушечной фабрики, о котором мы уже рассказали. Концерт в Подрезкове. Концерт в Апрелевке. Концерт в Дубне... И в помине нет уже у начинающей двадцатидвухлетней артистки робости перед зрителем, того душевного трепета, который переживает каждый настоящий художник, вынося на суд зрителей свое творчество.
Какое уж тут творчество! Людмила снова и снова рассказывает эпизоды из своей биографии, а так как говорить-то ей, собственно, пока не о чем, и сделано ею еще очень мало, она дополняет этот рассказ исполнением все тех же песенок из кинофильма "Карнавальная ночь".
Смысл ее выступлений по существу сводится лишь к следующему: "Вот она я... Ну. да, та самая, которая в "Карнавальной ночи"... Помните?"
Увлекшись этим странным видом искусства, Людмила Гурченко словно и не замечает, что устраивают ей концерты возят из клуба в клуб, рекламируют и поднимают на щит проходимцы типа Левцова.
Наша молодежь любит и. ценит искусство. С каждым днем в рабочих и сельских клубах, в театрах и в концертных залах устраивается все больше спектаклей, концертов, творческих вечеров встреч с мастерами искусств. Очень хорошо, что существует, ширится, укрепляется такое живое общение. Это значит, что настоящий артист, уважающие себя и свой труд, всегда найдет дорогу к сердцам зрителей. И вовсе не нужно такому артисту посредничество дельцов, которые, боясь яркого света рампы, толкутся в околотеатральных закоулках я подворотнях.
В. ПАНКИН, И. ШАТУНОВСКИЙ.
Москва.

Во второй половине прошлого столетия местные театралы города Торжка задумали поставить оперу «Евгений Онегин». Теноры и баритоны нашлись, что же касается баса — баса подходящего в Торжке не оказалось. Кто‑то надоумил пригласить бывшего тверского протодьякона (он же бывший актер) отца Досифея. Поехали к нему.
— Кого играть? — спросил Досифей.
— Гремина и Зарецкого. В трех спектаклях.
— Только ведайте, что дешевле, чем по десятке за каждого, не возьму, не считая прогонных, кормовых и бражных.
— Дороговато, отец Досифей. По трешнице с лихвой хватит. А?
— Не могу. Мать‑ дьяконица грыжу лечит — расход непредвиденный. Пять рублей за Гремина, три рубля за Зарецкого и ни копейки меньше!
Сошлись на семи рублях и за Гремина и за Зарецкого...
Первый спектакль. Перед началом сцены дуэли выяснилось, что у Ленского нет секунданта: Досифей — Зарецкий, исчез яко дым от лица врагов. Провели сцену таким образом: когда Ленский спел свою арию, вошел Онегин и спросил Ленского:
— Позвольте, где же ваш секундант?
— Мой секундант внезапно заболел.
"Тогда, может быть, вы, господин Ленский, согласитесь ограничиться одним моим секундантом— мусье Гильо? Хоть человек он неизвестный, но уж, конечно, малый честный.
— Мне все равно,— меланхолично ответил Ленский.
— Что ж, начинать?
— Начнем, пожалуй.
И начали. Когда дело дошло до трагической развязки и Онегин поднял пистолет, на сцену вбежал запыхавшийся гимназист, которого послали на розыски Досифея, и крикнул:
— Подождите, не стреляйте, я нашел секунданта. Отец Досифей а пивной трепака пляшет. Ей‑богу! Сам видел!..
Раздался выстрел. Ленский упал. Зал громыхнул смехом. Занавес стыдливо опустился.
Антрепренер — он же режиссер и балетмейстер — нашел Досифея а пивной. В костюме и гриме Зарецкого, он стоял на одном из столиков, размахивал руками и под одобрительный гогот извозчиков пел: «Люди гибнут за металл, Люди гибнут за металл...»
Второй и третий спектакли не состоялись. Какой‑то купец‑толстосум скупил и споил не только Досифея‑Гремина, но и Ленского. * * *
Эти предания старины глубокой невольно вспомнились нам при чтении писем читателей, при чтении местных и центральных газет, в которых нет‑нет, да и появляются материалы о возмутительнейшем поведении некоторых артистов, торгующих своей славой и искусством, насаждающих в современных советских условиях досифеевские нравы. Обидно до глубины души, что среди них встречаются имена людей, истинно способных и талантливых, людей, которым наше государство, не скупясь, создало невиданно прекрасные условия для честного творческого труда, а зрители проявляют к ним искреннюю любовь и доверие.
И какое моральное огорчение приносят советским людям те, кто попирает их доверие и любовь!
Моральная чистоплотность нашего народа кристальна и высока. И ему претят такие явления, как зазнайство, халтура, рвачество, расточительство, расхлябанность, эти родимые пятна, — пережитки отвратительного прошлого, досифеевского.
Обратимся к одному из печальных и неприятных примеров.
Кто не знает, кто не видел кинофильм «Константин Заслонов»! Миллионы сердец покорил образ человека с чистой совестью, советского патриота и героя Константина Заслонова! Какое огромное и бесценное, благородное и святое чувство благодарности вспыхивало в глазах и в душе миллионов зрителей, когда они смотрели игру артиста В. Дружникова, исполняющего роль Заслонова! Как они полюбили этого артиста!
И какое же горькое чувство разочарования испытала молодежь (да и не только молодежь) на концертах в клубах Комсомольска‑на‑Амуре, где гастролировал В. Дружников и где выходил на сцену... в откровенно пьяном виде.
Достаточно иметь элементарную порядочность, чтобы понимать, что людей с чистой совестью
• право воплощать на сиене и > артист и человек с чистой со‑
Непостижимо спесивым и гордым образом отреагировал В. Дружников на вышедшую статью по этому поводу в газете «Дальневосточный мсомолец».
Немало случаев, когда таланты теряют не только поклонников, но, сбившись с пути, зазнавшись или спившись, то и дело теряют и сцену, и прошлую славу, и свое лицо.
«Таланты», прошедшие огонь, и воду, и медные трубы и ставшие барышниками сцены в сипу условий, в которые был поставлен бесправный актер в бесправной монархической России,
Но позволительно спросить молодую киноактрису Л. Гурченко — талант, только что вылупившийся из институтского яйца, — позволительно спросить; откуда у нее на заре туманной юности появилась столь рано определившаяся склонность к барышничеству (впрочем, сейчас это называется «левыми» концертами)? Откуда у нее, всем и всецело обязанной своим положением советскому народу и государству, такое наплевательское отношение к общепринятым в нашей стране принципам поведения и государственной дисциплины?
Представьте себе, что сталевар сорвал плавку стали. Это же невероятное и чрезвычайное происшествие, влекущее за собой срыв плана, убытки и т. д.
Не менее дорого обходится (материально и морально) срыв киносъемки. А Гурченко сорвала не одну, а две киносъемки.
Грустно и горько, печально и позорно!
От чего это происходит?
От невоспитанности и нескромности.
Во‑первых, от невоспитанности и нескромности актеров. А советский актер обязан быть воспитанным в полном смысле этого слова. Можно уметь правильно ходить и правильно сидеть, можно уметь красиво одеваться и не ковырять в зубах за столом, можно знать все 777 правил хорошего тона и все‑таки быть невоспитанным. Речь идет о воспитании сердца и ума, души и совести. Речь идет о том, чтобы быть воспитанным политически, понимать и выполнять гражданский долг во всякое время, в любой обстановке, при всех условиях.
Эту аксиому обязаны знать не только таланты и гении, но и те, кто их окружает, кто их обязан воспитывать непрестанно, — партийные, профессиональные, комсомольские организации, друзья, товарищи. Только при этом условии исчезнут досифеевские нравы в среде советского актерства.
Во‑вторых, происходит это от невоспитанности и нескромности некоторых директоров клубов, дворцов культуры, филармоний и прочих концертно‑эстрадных точек. Ведь любой «левый» концерт, любое «левое» выступление происходит не где‑нибудь на перекрестке, а на сцене. И вот для того, чтобы заполучить на сцену своего клуба или Дворца культуры какую‑либо «знаменитость», администрация пускается во все тяжкие и платит за выступления суммы, не предусмотренные никакими ставками, никакими тарифными законами.
Не ясно ли, что подобная нескромная щедрость за счет государстве способствует тому, что некоторые неустойчивые, находящиеся не в ладу со скромностью актеры становятся на путь рвачества, спекуляции своей славой и искусством.
Спрашивается, а директора и администраторы находятся в безвоздушном пространстве, что ли? Ведь они пребывают на твердой земле и работают в коллективах, где есть партийные, профсоюзные, комсомольские организации, правления и советы клубов и дворцов. Так почему эти почтенные органы закрывают глаза на «коммерческую» деятельность администраторов и директоров?
Во всякой нехорошей сделке участвуют обычно две стороны: одни дают, другие берут. Так и тут: администратор‑транжира дает, актер‑хапуга берет. И тут, как говорится, надо ударять и по коню и по оглобле. И ударять не стесняясь, не либеральничая.
Рисунки А. Крылова
Д. Беляев

ЛЮДМИЛА ГУРЧЕНКО
Эраст Гарин

У нее талия 42, ну просто - осиная. Поет сама и голос приятный, танцует...
Мимоходом эту несколько американизированную характеристику сообщил мне один работник "Мосфильма", когда я поинтересовался, что нового на студии? Что снимают? Кого?
Я не был знаком с актрисой. Никогда ее не видел ни в жизни, ни на экране, ни на сцене.
Актриса закончила съемки, картина вышла на экраны, имела широкий успех у публики.
Имела успех и актриса.
* * *
Я вошел в плохо освещенный пустой зал бывшего театра-студии киноактера (его, "театр-студию", в целях "улучшения" работы киноактеров закрыли). Энтузиасты своего дела уже на самодеятельных началах разыгрывали пьесу Гарсии Лорки "Дом Бернарды Альба".
Неизвестная мне девушка, изображавшая испанскую крестьянку Аделу, заражала своим подлинно драматическим темпераментом. .- Кто такая? - спросил я соседа.
- Да Гурченко!
- Какая Гурченко?
- Ну из "Карнавальной ночи". Она теперь у нас.
* * *
Утром пошел посмотреть "Карнавальную ночь".
Зрительный зал нового, встроенного в только что возведенный дом кинотеатра мест на 180, был заполнен.
Проказнице комсомолке - ее играла Людмила Гурченко - зрители сочувствовали, принимали ее, смеялись, легко слушали ее песенки и вместе с актрисой старались приспособить несколько "венский" стиль картины к нашему советскому восприятию. А актриса действительно была хороша. Она вела свою роль свободно, без каких-либо видимых усилий. За изяществом внешнего рисунка чувствовалась искренность, человеческая теплота.
* * *
Бывает так - собираются:
режиссер, который поставил в прошлом смешную картину и видел много смешных картин;
композитор, который написал веселую песенку и много их слышал;
актеры, которые, сыграли комедийные роли и еще больше их видели - ожидаешь новой хорошей комедии, а вместо нее рождается штамп.
Иногда штамп даже нравится зрителю.
Так появилась "Девушка с гитарой", в которой Гурченко ничего плохого не сделала, но поняла очень многое.
Эта картина обесценила для нее интерес к примитивной популярности.
Эта картина обострила ее наблюдательность.
Она, может быть, еще и еще раз будет играть на гитаре, но уже по-другому.
Нельзя безнаказанно идти на намеренное повторение пройденного.
Но и нельзя актрисе сидеть, ничего не делая. Надо ринуться на поиск нового для себя, даже если он и не сулит широкого успеха.
* * *
И вот молодой режиссер предлагает актрисе сыграть сложную роль Сони в "Балтийском небе".
На экране - ленинградка, скромная, самоотверженная и простая, "как сто тысяч других в России".
Гурченко - Соня - образец внутреннего и внешнего перевоплощения.
В начале картины ее движения, поведение совсем "девчоночьи", они еще не координированы, не "отрепетированы" опытом жизни.
Течение картины, трудное её время рождают в этой девочке новые свойства, новые черты характера, новые поступки. Она взрослеет, мужает на глазах у зрителя. И в этом возмужании Гурченко поднимается до высот подлинного драматизма.
Меня часто удивляет пренебрежение молодых к фантазированию в образе. Очень часто играют ничем не обогащенное свое неповторимое "я".
Гурченко обладает жаждой фантазирования. Она - подлинная актриса перевоплощения. Острая, яркая комедийность и глубокий, сдержанный драматизм - все ей доступно. Прирожденная "лицедейка", как сказали бы в старину.
* * *
Актриса проделала огромную напряженную работу. Она сыграла: Изабеллу в "Благочестивом монахе", Франческу в фильме "Роман и Франческа" и Христю в "Гулящей", во всех картинах исполняя основные роли.
Издержки экранизаций, когда погоня за литературным первоисточником сводит сложные сцены к примитивной информации, безусловно, сковывали одаренную актрису. И тем не менее во всех этих ролях она показала огромные артистические возможности, редко соединяющиеся в одном лице.
Хочется пожелать Гурченко общения со зрелыми художниками, которым не изменял бы вкус, чувство меры, глубина проникновения в сложность человека.
Хочется увидеть Гурченко на сцене, где ее фантазия, темперамент, графическое своеобразие, редкое ее свойство "заражать" зрителя могли бы в углубленной и сосредоточенной работе в театре дать ей возможность от начала до конца, со всеми нюансами, деталями, делать роли, выверяя их до съемок для экрана!
И конечно, хочется увидеть Гурченко в новых фильмах, откроющих - я в этом уверен - не известные еще нам новые возможности талантливой актрисы.

ЧИТАТЕЛИ "Смены", которые постарше, конечно, помнят, как в начале зимы 1955 года на экраны вышла "Карнавальная ночь", а встречая новый, 1956-й, мы уже пели: "Пять минут, пять минут, бой часов раздастся "скоро...". Все ликовали: наконец-то появилась смешная кинокомедия! Девчонки спешно опускали челки и покупали капроновые блузки, как у героини картины. Мальчишки пели пританцовывая: "И улыбка, без сомнения, вдруг коснется ваших глаз... " Так к фильму Эльдара Рязанова и к студентке третьего курса актерского факультета ВГИКа Людмиле Гурченко пришел успех.
И вот спустя семнадцать пет за кулисами Московского театра-студии киноактера - встреча с заслуженной артисткой РСФСР Людмилой ГУРЧЕНКО.

Людмила, пожалуйста, попробуйте припомнить: когда вы впервые почувствовали, что непременно должны стать актрисой!
Не удивляйтесь, но иногда мне кажется, что это решение было принято уже в тот момент, когда только началось мое сознательное общение с миром.
Кое в чем, конечно, повинна семья. И отец и мать были массовиками-затейниками, работали с детьми. Я, естественно, посещала все эти мероприятия, все утренники и так хорошо усвоила специфику родительской профессии, что пыталась им помогать. Уже в десять лет играла на аккордеоне и, ecли кто-то из родителей заболевал, смело выходила к сверстникам: "Шире круг! Дети, вперед!". Знала все шарады, все загадки... Потом - музыкальная школа, класс вокала.
Потом - Институт кинематографии, который окончательно и определил мой путь.
- Этот путь всегда для вас был радостен! Ни разу не разочаровывал?
- Увы, существует у актрисы такое мучительное время: нет роли. Но никогда в подобные дни я ни на мгновение не жалела и не жалею, что выбрала свою профессию. А вот когда работы, наоборот, много, когда все разом - и съемки, и спектакли, и концерты, - то, бывает, невольно закрадывается мысль: живут же счастливчики, которые в театр сходить могут - не для работы, а просто для отдыха...
Значит, судя по автобиографии, которую вы сейчас изло жили, ваш успех в "Карнавальной ночи" далеко не случаен!
К этой роли я была подготовлена с детства, была на самом деле точно такой девочкой, какой вошла в картину. Там мне не пришлось ни перевоплощаться, ни искать второй план роли: и юный возраст и озорной, веселый характер героини фильма абсолютно совпадали с моими собственными.
А потом совсем другой характер, просто диаметрально про тивоположный: Мария Плещеева в "Рабочем поселке". Нет ли тут противоречия?
Я ученица Сергея Аполлинариевича Герасимова и Тамары Федоровны Макаровой. Говорят, "в семье не без урода". Так вот я в их мастерской - как раз тот "урод": из коллектива драматических, трагедийных актеров вдруг вышло музыкальная актриса. Со мной учились Наташа Фатеева, Зина Кириенко, Валя Хмара... Вместе играли серьезные роли, но моя натура все-таки требовала чего-то иного. И как только заканчивались лекции, бежала к роялю, вокруг собирались ребята - и снова песни, снова веселье.
В то лето Герасимов снимал "Тихий Дон", почти весь наш курс там был занят, а я со своей далеко не солидной осанкой для казачки совсем не годилась и потому сидела в Москве одна. И вдруг приглашают на пробу в "Карнавальную ночь". Пробовались, кажется, актрис пятнадцать, но я оказалась единственной, которая пела сама. В общем, снялась. И все сразу забыли, что мне прочили судьбу драматической актрисы. После этого начался шлейф однотипных ролей. Чередой шли по экрану мои веселые девушки, которые отличались одна от другой только именами. Было от чего отчаяться. Но в один счастливый день Владимир Яковлевич Венгеров пригласил меня в "Балтийское небо". А потом предложил сложнейшую роль в "Рабочем поселке". Мария - это то настоящее, что есть в каждом человеке. Речь идет, разумеется, о характере, а не о конкретных обстоятельствах, в которых оказалась моя героиня. В том, что Мария бросила слепого мужа, конечно, доблести нет, но ведь и фильм не сводится лишь к тому, чтобы осудить или оправдать именно этот поступок. Мария уехала из дому потому, что не могла поступить иначе. Она сделала то, чего натура более заурядная, более склонная к покорности обстоятельствам не сделала бы никогда. И потому для меня это человек, достойный понимания... Самыми сложными в работе оказались мелочи, детали. Как сделать привычными исключительные вещи? Слепой муж уронил палку - как поднять и подать ее ему, чтобы не включать в этот жест никакого особого сострадания (Мария его уже пережила), а сделать это просто, буднично? Как сказать фразу: "Вот и стены есть, а где четыре стены- там и дом, а где дом - там и жизнь"?
Надо признаться, некоторые коллеги Венгерова, узнав о его решении снимать меня в этой роли, открыто недоумевали: "Зачем тебе нужно, чтобы зрители после серьезного фильма запели: "Пять минут, пять минут..."?" И поэтому я тем более благодарна Владимиру Яковлевичу за доверие, которое он оказал комедийной актрисе.
Как вы сами для себя определяете в кино свою главную тему?
Вот так сразу сформулировать мне сложновато. Что хочется сыграть? Давно и очень привлекает "Гадюка" Алексея Толстого, но в кино это уже было. Мечтаю о мюзикле (сейчас этот иностранный термин весьма моден, но ведь у нас и раньше были мюзиклы, только назывались иначе. Вот, например, "Свинарка и пастух" - по-моему, типичный мюзикл, ибо мюзикл, на мой взгляд, - это хорошая музыка плюс хорошая драматургия). Еще очень хочется сыграть роль современной женщины, своего возраста, со сложным характером, чтобы в этой женщине было все - и большая гордость, и ответственность, и огромное счастье с несчастьями на пути к нему.
Часто ли вам хочется, подобно Фаусту, воскликнуть: "Остановись, мгновенье, - ты прекрасно!"?
Никогда ничего из того, что у меня было, не хочу повторить. Например, мне никогда не хотелось, чтобы мне было снова двадцать лет. Всегда радостен именно сегодняшний день, и еще я очень верю в день завтрашний. Поэтому не люблю, когда собеседники начинают вспоминать про "Карнавальную ночь". Это уже прошло. И надо верить в то, что завтра все - и работа и жизнь - будет много лучше, интереснее.
Когда же мы снова встретимся с вами на экране?
Скоро. В основном благодаря родному "Ленфильму". Говорю "родному" не ради красного словца. Здесь впервые в меня поверили как в драматическую актрису, здесь я чувствую себя желанной. Поэтому, когда приезжаю в Ленинград и прихожу на студию, у меня начинается праздник. Недавно снова снялась у Венгерова в фильме "Карпухин". Роль состоит буквально из четырех фраз, но все разно очень она мне дорога (там я, кстати, играю в паре с известным артистом Еременко, а в спектакле Московского театра-студии киноактера "Красное и черное" - уже с его сыном Николаем). Сейчас на невских берегах снимаюсь в киномюзикле "Табачный капитан", который ставит Усов, и в картине "Дверь без замка" режиссера Бергункера. На "Мосфильме" Воинов снимает "Дачу", где я играю вместе с Евгением Евстигнеевым, Анатолием Папановым, Олегом Табаковым, Лидией Смирновой, Лялей Шагаловой, Кларой Лучко... Только-только на Свердловской студии снялась в оперетте "Цирк зажигает огни", которую поставил режиссер Воронов. Так что встреч предстоит немало, и, хочется верить, встреч приятных.
Сказав это, Людмила, по старой примете, постучала пальцем по столу и пошла на сцену. Давали третий звонок.
Л. СИДОРОВСКАЯ Фото М. Ширмана

В эти январские вечера мы снова встречались с народной артисткой РСФСР Людмилой Гурченко на экране - в новогодней "(Кинопанораме", в очередном "Спутнике кинозрителя",
А помните "Песни военных лет в исполнении Людмилы Гурченко"? Передача была показана в ранней вечерней программе, надо было успеть прибежать с работы, включить приемник, не остыв от дневной суеты. Наверное, не один я жду, когда Центральное телевидение повторит эту передачу, этот фильм.
...В темном пространстве голые доски пола уходят куда-то а полную темноту и - вдаль... Сидит на стуле женщина. На ней современный элегантный костюм, но в первый же момент явилось в памяти другое - солдатская гимнастерка. Гимнастерка, надев которую девушки сороковых годов сумели не потерять привлекательности и женственности. "Майскими короткими ночами, отгремев, закончились бои, - поет-вспоминает женщина, -- Где ж"? ..вы . теперь, друзья-однополчане?", "Казак уходил, уходил на" войну. Казачка его провожала", "Прощайте, скалистые горы...", "Я уходил тогда в поход в далекие края. Платком взмахнула у ворот моя любимая..." Потом музыкальная строчка из этой песни пройдет через весь фильм: ..."моя любимая...", "платком взмахнула...", соединится эта строчка с другой - "Синенький скромный платочек..." (Эту песню не поет Гурченко в фильме, но это ее песня, как и "Землянки", ее она тоже не поет, но "фортепианная строчка)" из этой песни вдруг щемяще связывается с предыдущей строкой, спетой женщиной на экране). Не допета до конца одна песня, а уже возникает другая - это вязь воспоминаний, когда уже трудно отделить то, что происходило с тобой, от того, что происходило с людьми, близкими тебе, когда все это - твое. "Разве у вас не бывает в жизни подобных минут?"
Весной прошлого года я прочел книгу Л. Гурченко "Мое взрослое детство", она стала для меня откровением даже на фоне многих и многих удивительных произведений о военных годах - романов, повестей, документальных свидетельств. Может быть, потому, что была предельно личностна, и потому, что не отрывала прошлого от настоящего. А за месяц до того, как воспоминания Гурченко начали печататься в "Нашем современнике", в февральском номере журнала "Искусство кино" появилось и запомнилось интервью Л. Гурченко. Там она, вспоминая слова одного из режиссеров, говорила: "Все приходит в свое время. Пришли и эти роли, мне чрезвычайно дорогие" - это о женских образах, которые она воплотила на экране в фильмах "Двадцать дней без войны", "Пять вечеров", "Сибириада".
А вот другое - очередь в магазине "Мелодия", когда в продажу поступил диск с записью ее телевизионного "Бенефиса". "Бенефис Людмилы Гурченко", - пожалуй, лучший и искрометнейший из "Бенефисов", поставленных режиссером Евгением Гинзбургом. "Волшебный фонарь", "Бенефисы", виртуозно смонтированные эстрадные программы - все ярко, предельно насыщено динамичным действием.
Фильм "Песни войны" - лента принципиально строгая в изобразительности. Несколько кадров кинохроники в начале и конец фильма, дошатый пол, стул, на котором сидит актриса, скупой свет - вот и все, собственно. А за этим - вся война. Но изобретательность, блеск монтажных решений эстрадных программ режиссера и строгий, скупой монтаж "Песен войны" - в прямой связи.
Вот стремительно пропеты соединенные воедино отрывки из песен о полевой почте и фронтовых шоферах - "Есть у нас еще дома дела!". В оркестре то ли грохот разрывов снарядов, то ли вой низко пролетевшего штурмовика, а уже зазвучала медленная мелодия фортепиано, медленно проходит через кадр и поворачивается женщина в строгом платье (на актрисе все тот же та же, моя нежная, в этом си-нем платьице..."), и открывается перед нею дверь - в родной дом - дверь, за которой должно, не может не ожидать ее счастье. "Мы вдвоем, поздний час, входит в комнату молчание... Сколько лет все у нас длится первое свидание..."
Все жду, когда повторится на телевизионном экране этот фильм. А Людмила Гурченко появляется между тем на этом экране то в одном, то в другом своем фильме -то в недавнем, то в' совсем уж давнем. Вот опять экран напомнил нам середину пятидесятых годов - "Карнавальную ночь" и - "Пять минут... пять минут..."
Это с годами глубоко осознается многое из того, чем-полно было детство, а в двадцать с небольшим живешь в основном днем текущим (так было и тогда, когда мы, сверстники Людмилы Гурченко, впервые увидели ее на экране).
Людмила Марковна Гурченко в книге своей вспоминает дни войны, дни своего детства, а детство ей досталось куда более тяжелое, чем многим из нас, живущим тогда в недоступном врагу городе на Волге. Я узнавал интонации этой книги, когда смотрел и слушал "Песни войны". А когда решил еще раз перечитать "Мое взрослое детство", то не мог не слышать внутренним слухом и этих песен. Это песни нашего детства, это наши песни, мы имеем право так сказать, хоть -и было-то нам ко времени окончания войны лет по десять. Это песни, к которым даже всеироничная сегодняшняя молодежь не рискует подходить с мерками снисходительными. Разве что промолчат иные. Ну, значит, думают.
Людмила Гурченко о одном из интервью заметила: "Так устаешь от сегодняшнего рационализма.... Тебе улыбаются, а ты не знаешь, что у человека на душе".
Какое счастье, что есть ч лове к, который появится на экране, улыбнется вам, и вы почувствуете, что душа этого человека вмещает в себя те же горести и радости, которыми болит и радуется душа ваша.
"Разве у вес не бывает в жизни подобных минут?"
Юрий БЕСПАЛОВ,
кинорежиссер Горьковского телевидения.

...голос — вы знаете этот голос — долгоиграющий, грудной, бархати­стый; голос, вдруг, внезапно, на фи­нале, на мысе фразы, на острие мыс­ли переходящий из гулкого, южно­го, чуть кустарного, чуть эстрадного сопрано в резкую саксофонистость; голос-мембрана: дунь ветер — зазву­чит; да и не только голос, сама она вся — нотный знак, в ней вечно что-то внутри недоиграно, недопето, и это выскакивает из нее с абсолютно точ­ным попаданием в тонику, в десятку, казалось бы, поверх всякого ожида­ния; впрочем, если чего-то и ждать от Людмилы Марковны Гурченко, акт­рисы, так это серии сменяющих одна другую неожиданностей; и вот — представьте себе — сизый, свесивший­ся черными мутнеющими обоями го­ризонт над Сантьяго-де-Куба, намере­вающийся вот-вот разразиться тропи­ческим ливнем, уже, кажется, набу­хающим в висках; открытая дощатая площадка местного советского кон­сульства — без затей, милая, впол­не домашняя, из какой-нибудь нечер­ноземной воинской части или коло-меиско -кемеровского Дворца куль­туры, и Гурченко — в какой же, ин­тересно, раз? в тысячный? — пере­сказывает, ни.разу эмоционально не повторяясь, то известное, что всегда неизведанно, как, впрочем, любая судьба, — про «Карнавальную ночь», про «пять минут», растянувшиеся на десять лет, про «Старые стены», об­новившие ее жизнь; и где-то на из­лете беседы, может быть, даже чу­точку подустав от пены бесконечных оваций, она, отвергнув с порога {как Людмила Марковна Гурченко умеет отказываться, запрещать, ставить крест — можно догадаться) просьбу что-нибудь, ну, что-нибудь, ну, пожа­луйста, «исполнить»,— поймав какой-то на первый взгляд эмоционально нейтральный момент, схватив паузу, вставляет после сказанного финаль­ное, аккордное «И хорошее настроение не покинет больше вас...» да еще впридачу «Тараралалалалалулувауваубум!», и этот залихватский бене­фисный мелодический росчерк виньетка, точка, итог еще одной, по сути дела, вот здесь, на ходу, на до­сках, под открытым небом, которое вот-вот разверзнется, на виду у всех проигранной, проговоренной биогра­фии, собственной жизни. И снова аплодисменты.
— Вы посмотрите, что вы так ки­ваете?! Посмотрите «Аплодисменты, аплодисменты...». Здесь, на Кубе, они понравились. Значит, там, может быть, что-то есть...
Я пересмотрю. Потом. Сейчас не об этом.
— Что вы там все записываете? За­чем вам все это надо? Что вы вооб­ще можете написать? Зачем? Это всё всем известно. Что вы всё, как... (да­лее звучит не слишком лестное для меня сравнение с одним кинодеяте­лем, с которым она некогда исколе­сила на машине целую страну)...
Ей не нравится. Писать, строчить при ней — плохо. Не сразу догады­ваюсь о своей бестактности. Хотя ка­кая же тут бестактность! Тут, навер­ное, другое — она болезненно реа­гирует на тех, кто от нее отстает. Скорость ощущений от мира у нее иная, летучесть эмоции — сверх нор­мы. А тут какое-то нарочито-унылое замедление, запечатление того, что уже отжито, прожито.
Не случайно с подвохом бросает: «Писать, записывать... Ну как это не запомнить?!.» — Это она скажет не сейчас да и как-то в сторону, не мне, но со смыслом.
А сейчас — молчит, чувствую, ду­шевный организм ее сжат, спружи­нен, лучше не дотрагиваться, грех ко­му бы то ни было вторгаться досу­жими вопросами; кажется, у нее ед­ва-едва хватает сил ответить на во­просы официантов относительно заку­сок и напитков, все естество ее уже мысленно — там, на неизвестной, не­видимой, но уже мысленно предчув­ствуемой и простукиваемой каблучка­ми, на еще не освещенной ею сцене.
Что-то не вовремя записал. Не так посмотрел. Не то спросил. Виноват. Но уже не поправишь — по роялю прошлись чужие пальцы, настроение ее поколеблено, и я, естественно, не подавая вида, чувствую над собой это сумрачное облако недовысказанного, тихого вежливого гнева за мое на­глое (хотя оно никакое не наглое) вме­шательство. Отторгнут. Но теперь ей легко работается.
Выходит на сцену, молния прохо­дит по телу, и — откуда что берет­ся? — ни облачка, ни пылинки — все та же мелодичная Гурченко.
Объясню, почему вдруг — консуль­ство, тропики и т. д. Мы (советская делегация из двух человек) — на Ку­бе. Здесь проходит ретроспектива фильмов с участием советской кино­актрисы Людмилы Гурченко.
Впрочем, вялое слово «проходит» мало что способно охарактеризовать.
Бежит!
Еще не успели остыть двигатели «Ту-154», как сразу же, в аэро­вокзальном холле — интервью не­скольким газетам. А завтра — встреча с журналистами, а послезавтра — те­левидение, а после-послезавтра... а ут­ром, если вы не возражаете, то... .а вот если во второй половине дня к вам в гостиницу заедут... И дальше — все точно так же: по плану и вне плана.
Да и привычное слово «ретроспек­тива» тоже как-то не ложится в стро­ку — здесь просто-таки вся Куба охва­чена фильмами с участием актрисы, их четырнадцать(!), и совэкспортфильмовцы что-то не припоминают подобного масштаба...
Пресс-конференция длится три ча­са, и вот уже все газеты усеяны от­тисками улыбки Гурченко, а рядом — восторженные комментарии к каждой из фраз, ею произнесенных.
Все это было вчера, в Кубинском институте кинематографии и кинопро­изводства, хотя, кажется, пять минут назад. А сию минуту мы — здесь, в Доме советской культуры и науки в Гаване, где телевидение записыва­ет передачу об актрисе. Передача на­зывается «Танда дель Доминго», что в переводе с испанского означает «Ве­чером в воскресенье».
Ведущий — седовласый Марио Родригес Алеман, один из популярней­ших кинокритиков Кубы, помощник Генерального директора Государст­венного комитета по радио и телеви­дению, чей мелодичный, медлитель­ный, чуть убаюкивающий своей плав­ностью испанский голос приятно кру­жит отточенную, упругую мысль.
Передача эта, объясняет Алеман актрисе, пока осветители без особой спешки осваиваются в комнате, — не только развлекательная, но и «едукативо», так сказать, просветитель­ская.
— Наша цель — максимум инфор­мации о вашей жизни в кино, о ва­шем творческом методе. Куба хочет знать о вас все, потому что очень любит вас как актрису.
Алеман излагает план работы, а я для себя делаю вывод, что «Танда дель Доминго» — передача, не имею­щая аналогов в Останкино, хотя бы уже с точки зрения ее объема. Это уже не просто телепередача, а нечто эпическое: сначала интервью для за­травки, затем целиком(!) фильм «Кар­навальная ночь»; вслед за этим — более пространное интервью-воспоми­нание о том давнем дебюте, снова фильм и снова целиком — «Двадцать дней без войны», и опять беседа, и уже совсем под занавес (это, правда, подавалось как заключительный сюр­приз), под воображаемые «аплодис­менты, аплодисменты» — кольцеоб­разное возвращение на круги своя — песенка про «Пять минут». Словом, супербенефис, полдня, отданные акт­рисе полновластно.
...Что-то долго не включается, ду­хота в комнате нарастает. Алеман просит у Гурченко извинения...
Слышу в ответ: «Ну что вы, я ж в кино работаю...»
Итак…
Алеман. Добрый вечер, дорогая Людмила Гурченко. Как вы чувству­ете себя на Кубе?
Гурченко. Прекрасно.
Алеман. Обычно в нашей програм­ме я представляю фильмы сам, но сегодня у нас есть счастливая воз­можность встретиться с вами, и мы очень надеемся на ваш комментарий...
...Если бы вашу биографию захо­тел рассказать сказочник, то свое по­вествование он мог бы начать при­мерно таким образом: жила-была де­вочка, которая с детства мечтала стать актрисой, ее мысли были устремлены туда, где театр, эстрада, кино; реше­ние ее посвятить себя искусству креп­ло в ней день ото дня, и вот она в горячем желании осуществить свою мечту приехала в Москву, в столи­цу, и переступила порог киноинсти­тута... Я не знаю, было ли все, как я рассказываю, на самом деле так или нет...
Гурченко. Мне понравились условия нашей игры — представить все, как в сказке... Жила-была девочка (сме­ется чуть иронично, чуть горькова­то) и никогда не думала, не мечтала о том, что настанет такой день, как сейчас, что в ее жизни будет такое событие — ретроспектива фильмов с ее участием, да еще где — на Кубе! — и она когда-нибудь скажет в городе, таком далеком от Москвы — а когда, то и Москва была недосягаемой, же­ланной — огромная столица Моск­ва! — и скажет эта... девочка — знае­те что? — она скажет, что мечтала стать актрисой и только актрисой всег­да, и в самые тяжелые дни эта меч­та никогда не улетала, не выпархи­вала из ее души. И она шла к этой мечте, камешек по камешку склады­вая то, что потом станет ее профес­сией. Но это будет... ох, как нескоро...
Удивительное дело — ведь я только что, перед этим неожиданным путе­шествием за океан, читал и перечи­тывал «Мое взрослое детство» и «Аплодисменты ». Что называется, готовился. И вдруг чувствую, что теряю это свое знание где-то на полуметре от актрисы. Здесь вся ее жизнь пе­редо мной «проходит живо». Живо. Гурченко не пересказывает написан­ное, боже сохрани (это замечание не случайно, ибо я не один раз присут­ствовал на творческих вечерах иных актрис, которые извлекали из парте­ра рукоплескания заученными слово в слово и отрепетированными, оли­тературенными автобиографиями, за мелодраматическим пафосом которых виделась поправка умелых беллетри­стов), она мысленно идет по своей биографии, выбирая самое главное, как бы натыкаясь на драматически образовавшиеся дыры и пустоты, и каждый раз — в этом суть повто­ряющихся от раза к разу побед акт­рисы над аудиторией — идет заново.
Поэтому-то не интервью это было вовсе, не монолог, а серия вопросов — себе, ведущему, Кубе, — вопросов, на которых строилась тогда судьба, на которых строится сейчас память
...Возникшая из-за аккуратности до­тошного техперсонала пауза мо­ментально наполнилась проникшей в меня посторонней мыслью о странно­сти сочетания всего, что я вижу перед собой... Этот Дом советской науки и культуры — где? в Гаване, — эти Собрания сочинений Ленина на рус­ском и испанском языках; наконец, город, Гавана — как поет все та же Гурченко, не эта, в двух шагах от меня осуществляющая с воздушным изяществом адову работу — испове­доваться целой стране, а другая Гур­ченко — на пластинке, по телевизо­ру, в Москве: «Прошел чуть не пол­мира я...» И что все это значит? — середина океана, где вот уж действи­тельно «утомленное солнце неясно с морем прощалось», легкое помутнение от сдвига часовых поясов; жара при­жимает к земле разноцветные, обгло­данные ненасытной соленой влагой океана, словно созданные, чтобы спо­рить друг с другом в необычности архитектуры одноэтажные латинские распахнутые настежь дома; вызываю­щие трепет, как и все глубоко лич ное, но обнародованное в искреннем эмоциональном порыве, лозунги «Ви-ва Фидель», написанные от руки фло­мастерами или краской - - у нас так же пишут «Спартак - - чемпион» или «Квин»... Гурченко как-то сказала, и это, насколько я могу судить, было удивительно по-гурченковски: «О Фидель, Куба... Фидель Кастро Рус. Я тогда первое время после победы революции была абсолютно уверена, что если «рус», то значит русский. Ну... а от этого я еще больше его любила...»
...Она рассказывает о «Двадцати днях...», и тридцатиградусную жару вдруг пронзает холодок, и кажется, не расплавленный асфальт там, на об­ ленившейся от пекла улице, ласкае­мой прибоем, а слякотная таш­кентская судорога («... моя юность —это смерть, голод, разорение... меня не может испугать отсутствие горя­чей воды, каких-то удобств, комфорта и так далее...»).
•
И так далее...
• Понимаю оператора, у которого за­дача по сути люмьеровская: лишь фиксировать то, что перед тобой стол и двух сидящих. Но я смотрю на экран и вижу, как статуарность мизансцены поминутно разрушается, превращаясь в серию пойманных в полете объективом рук актрисы.
Руки.
Вот они описывают круг, вот они вдруг забирают пространство, ведут мысль куда-то внутрь; они - - то рез­ко замирают и становятся жесткова­то-сильными, то — слабеют и пре­вращаются в некий скрипичный ключ, ломано огибающий лицо.
Руки, их движения, их путь — есть графика актерской игры.
Пикассо рук.
Как точно выбирается центр тяже­сти, чтобы удержать этот летящий подбородок.
Вдруг рука становится «публици­стична», в ней словно копится глав­ное доказательство мысли. А теперь они сжимают одна другую и, успо­коившись, располагаются на столе в ожидании следующего вопроса, следу­ющей, еще зреющей, но вот сейчас, через мгновение начнущей оформ­ляться, звучать мысли.
Техперсоналу: «Лучше, если вы бу­дете снимать меня слева. Так я вро­де благородней. Да, да, да, ей-богу, я-то знаю...»
Гурченко (отвечая на вопрос Алемана про Тамару Васильевну из «Пяти вечеров»), ...когда появляется лю­бимый человек; она возрождается от сна, от спячки и становится хруп­кой, молодой... «Я работаю на фаб­ рике» (поставленный, профсоюзно-активистский голос женщины, уверен­ ной в своем величии общественного деятеля)... и - - «Сашенька, я знала, я знала, что ты придешь!.. Только бы не было войны, только бы не было войны...» (шедевр внезапного преоб­ражения, укол, прорыв в иную эмо­ циональность - - открытую, трепетно-отчаянную,моментальный, как монтажная склейка, и я чувствую, как великолепная переводчица Зоя Бараш не может сдержать волнения, торопясь донести эту блестящую эскападу актрисы, но вот она переводит, и - вижу: съемочная группа вдруг теряет свою профессиональную озабо­ченность индикаторами, мониторами, соединительными шнурами; все до од­ного в растерянном изумлении смотрят на Актрису, чей талант вихрем взрывает наше будничное состояние, и мы, покоренные, разноязычные, словно по беззвучной властной коман­де стихаем).
...Один вопрос, другой, третий... Произносятся лишь имена да отчест­ва - - Тамара Васильевна, Раиса Заха­ровна, Лариса Юрьевна, а я уже не мо­гу не вспомнить, как это сыграно.
В меньшовских "Голубях..." она не скрывает это "как" -- роль эстрадна, мизансценична, она выписана не зыбким полуштрихом, в котором лишь пристальный, сосредоточенный взгляд обнаруживает глубокое и тяжелое дыхание драмы ("Двадцать дней..."), а как бы фломастером жирно, едко. Все изящные узоры сплелись здесь в жеманные кружева, вся естественно присущая ей красота сгустилась, уплотнилась до аппликации - лубок есть лубок.
"Лю-юдк, а Людк!!.. Деревня!!" -срывающимся фальцетом вынесет свой приговор Раиса и,оставив в прихожей запах лака для волос "Прелесть", исчезнет... Но как же точно этот гротескный рисунок обведен, окольцован еле заметной карандашной линией, в которой одновременно - и ирония, и тихая горечь...
Почти тогда же актриса сыграла еще и Екатерину Ивановну из "Прохиндиады" - не женщину, а какое-то растение из гербария, закладку из многочисленных записных книжек ее безмерно занятого супруга, перед которым она с пародийной безропотностью тихо, мотыльково трепещет. Здесь - поворот от "Голубей" на 180 градусов, при снайперском попадании в жанр другой по стилю и смыслу, но тоже - комедии.
И еще одно узнавание актрисы - Балаян, "Полеты во сне и наяву", Лариса Юрьевна. Фильм, возникший как пересечение гулких пространств, которые лучеобразно высвечивают горемычно-дерзкую фигуру Сергея Макарова, сыгранного Олегом Янковским.
Здесь ей надо было сыграть и вовсе невозможное.
Любовь. Но такую, чтобы "я тебя люблю" проговаривалось где-то в подземелье души и уже почти не прослушивалось, будучи спрятано под загустевшей оболочкой обыденных, спасительных ритуалов.
Не прослушивалось - для них, героев фильма. Нам-то, зрителям должно быть слышно всё. И мы слышим шорохи этой странной любви-нелюбви, видим эту любовь-жмурки. Ее присутствие реально, как реально напряжение электросети, запрятанной под щитком. Рядом с Ларисой Юрьевной вихреносная, сквозняковая атмосфера балаяновского фильма уплотняется -можно поднести датчик, и он начнет зашкаливать.
Как мучителен ее взор, холодно регистрирующий вечное мельтешение Сергея, взор, в котором фальшиво-деловитый, напускной интерес поминутно борется со спазмами чувства. Она, Лариса Юрьевна, знает его, выучила его наизусть, "как драму Шекс-пирову" - выветрившегося, безалаберного, прячущегося ото всэх в ёр-ничество, помноженное на страдание. Невозможность знание превратить в чувство гнетуща, она, эта невозможность, подтачивает основание съежившейся, зябнущей фигурки; так и боишься, что статуэтка треснет и распадется.
Попробуйте сыграть любовь через фразу: "А ты аккуратно ездишь...", -брошенную Сергею, с наивной алчностью эксплуатирующему ее, Ларисы Юрьевны, "Жигули"!.. Гурченко сыграла.
...Все эти три роли были подарены нам почти одновременно, за какие-то полтора года.
Щедрый подарок.
Алеман. Случайно ли, что фильм " Аплодисменты, аплодисменты...", который, судя по откликам, так понравился на Кубе, носит то же название, что и ваша книга?
Гурченко. Во-первых, мне очень приятно, что этот фильм понравился. Он давался мне очень тяжело, я даже после него болела... Знаете, мне хотелось достичь какого-то особого, прямого контакта со зрителем, попробовать выйти с ним на откровенный разговор вот так, как сейчас с вами, и попытаться объяснить ему, как, за что я люблю свою профессию и почему так трудно эту любовь пронести нерастраченной. Название фильма возникло случайно - режиссер спросил у меня, можно ли одолжить название моей книги для картины - я согласилась. В этом фильме, так же, как и в книге, я смотрю на себя со стороны, я смотрю... на ту самую - вспомним начало нашего разговора, ту самую девочку из сказки, чудом попавшую на карнавал, девочку, которая так мечтала стать актрисой...
Алеман. Вы прекрасно провели эпизод, в котором у вас берут интервью о войне. Ваше перевоплощение в старую женщину поразительно...
Гурченко. ...он был под угрозой, его вполне могло и не быть... Я его придумала сама. Загримировалась, пришла на съемки, села на скамейку, меня никто не узнал. Значит, чувствую, есть то, чего хотела - невозможное...
Алеман. Можно ли считать, что эта роль вам наиболее дорога? Если нет, то какая из ролей?
Гурченко. Можно ответить, как обычно отвечают, мол, все роли - как дети, дороги одинаково. Или существует другой ответ: самая дорогая роль - впереди... Но я ответила бы так: самая дорогая роль - - та, которая вдруг, именно вдруг, внезапно, когда ты этого уже и не ждала, на исходе сил, на пределе ожидания помогла тебе стать самой собой, открыла в тебе нечто новое, о чем ты сама и не подозревала. И такой ролью стала Анна Георгиевна из "Старых стен"... А каков был риск! - - вдруг, это после моих-то песенок - предстать перед зрителями в роли директора фабрики...
Алеман. Мы желаем вам счастливого пребывания на Кубе...
Удивительное ощущение: вот сейчас пробуешь передать на бумаге слова из этой двухчасовой, но так незаметно пронесшейся беседы и каждый раз, вдаваясь в детали биографии Гурченко, даже самые малые, ощущаешь несвободу: ее драма эстетически полноценно существует только в ней самой. И в ее книге.
"Что вы можете написать?.." В подтексте: "Что вы можете добавить к тому, что уже прожито, перечувствовано и отыграно?"
А вот она, актриса Людмила Гурченко, каждый раз - добавляет. Сидишь рядом с ней на сцене во время очередного выступления и сам себя не чувствуешь - здесь, рядом, размагничивающее тебя силовое поле, высоковольтное, высокоомное, какое там еще бывает? - любая высота берется единым дыханием, единой паузой и так, что нет вовсе и силы никакой, а только -- тишина, зал и человек. Женщина.
Жажда соло.
Вот незадача: не хватает времени, места, пространства высказаться. Сколько ни летай через континенты, все равно чувство необходимости объясниться окажется неутоленным. Наверное, отсюда - - книга, отсюда фильм "Аплодисменты..."
Самосозидание, самосжигание и нерастрачиваемостъ при этом самосозидании.
..."Вот здесь, на этих же самых стульях, за две недели до вас сидели Джек Леммон и Роберт де Ниро, скажут ей после очередной, едва ли не десятой (за десять-то дней!..) пресс-конференции работники театра и кино Гаваны, - - но они не идут с вами ни в какое сравнение. Там были просто интервью, здесь был -- праздник".
Это состояние непрекращающейся, а возможно, даже и возрастающей по эмоциональной отдаче исповеди - сколько же еще она в силах его удерживать? Вчера, позавчера, сегодня, утром, вечером, за ужином, за обедом, пять, десять, двести десять вопросов; слабое, ставшее привычным, как дыхание, жужжание видеокамер, - и, ни разу не повторившись, все это выдержать...
Позже она скажет: "Та встреча, у артистов, была самая ответственная, они люди всезнающие, всевидящие, профессиональный глаз и нюх в момент определит, что истинно, а что ложно".
Но стоило Гурченко ответить на какой-то, в общем, весьма привычный вопрос то ли про Рязанова, то ли про Михалкова, - - как я перед собой видел уже не каких-то там специалистов, а тех же самых восхищенно-возбужденных зрителей, которым было даже странно что бы то ни было оценивать, они внимали, боясь проронить звук, и единственное, что отвлекало это внимание, - - это густой сигаретный дым, который как бы протискивался седыми волнами среди притершихся друг к другу слушателей.
Они смотрели туда, где была Гурченко.
А Гурченко между тем, преодолев взаимонапряжение, вдруг, вместо очередного ответа, извлекает невесть откуда - что? романс! да еще какой -на испанском языке. Видели бы вы взгляд растерянной Зои Бараш, вот-вот готовой рассмеяться от изумления: она на протяжении десяти дней от девяти до двадцати четырех переводила нам с испанского и на испанский и не подозревала, что этот же самый испанский под завязку вдруг польется из уст отчаянной актрисы! Про аудиторию я уже молчу, там творилось бог знает что.
Одним словом, эта завершающая встреча прошла так, как будто Гурченко две минуты назад сошла с трапа самолета.
И еще запомнилось: по видео в Сантьяго-де-Куба мы смотрели передачу, ту самую, о которой я рассказывал. Это, собственно говоря, еще одна передача, еще один сюжет: Гурченко смотрит Гурченко.
На мониторе сияет Леночка Крылова, а Гурченко словно в ней себя и не узнает, а если и узнает, то с какой-то отчужденной, глухой реакцией - - так врач наблюдает за датчиком, вырисовывающим кардиограмму (ее, Гурченко, выражение!) - вот здесь, мол, пульс ровный, а вот тут - - перепад, сбой... Но внезапно: "А сейчас появится Лариса Шепитько, мы с ней рядом жили в общежитии. Вот, вот она!"
...И снова сброс, спад, спуск, говорит, поясняет - - безучастно, даже жестоко, словно сама себе хочет причинить боль...
...Но - прервем путешествие по Кубе, вернемся на время в Москву, из кубинской зимы с температурой в тридцать два градуса тепла - - в московскую осень, прогретую лишь до семи градусов, однако воздух оказался достаточно благосклонен к залетевшим на наши московские антенны ленинградским телесигналам...
Я посмотрел "Аплодисменты, аплодисменты...", как и обещал, потом. Посмотрел этот странный, похожий на прерывистое дыхание спешащего человека, взнервленный, непричесанный фильм.
Собственно, никаких особенных "аплодисментов, аплодисментов" в фильме нет. А если и есть, то те, которые героиня Гурченко -- эстрадная певица Валерия Гончарова - привыкла воспринимать скептически. Аплодисментов после лихо исполненного дискошлягера ей уже мало. В ее мечтах -- то самое, что зовется заветным словосочетанием Настоящая Роль, и ожидание, предвкушение этих воображаемых... даже нет, не аплодисментов, а ожидание сопричастности другому, несуетному, большому искусству, ожидание, разъедающее все бытие актрисы, проникшее в каждую ее клетку, действующее на нее эйфори-чески, иногда даже побуждающее ее к поступкам безумным, отчаянным, - это ожидание и есть сюжет картины. Пересказываю - и чувствую, что совершаю ошибку: попал в зону действия "биополя" создателей фильма и чуть было не начал, выстраивая на бумаге гипотетический фильм, говорить со слов Валерии Гончаровой, проникшись пафосом ее упований.
Ошибочны, хотя, может быть, и фактически правильны эти умозаключения, потому что, сколько ни смотрел я на экран, сколько ни вглядывался, не нашел в фильме... героини, то есть уже упомянутой мною Валерии Гончаровой. Я, правда, обнаружил там другое, лично для меня более ценное - то, что прорывалось сквозь пассажи многих и многих интервью Людмилы Гурченко (и то, что, кстати, очень чутко было расслышано кубинскими зрителями), ее боль, ее драму, ее историю, видел фотографии ее отца (да и не только видел фотографии, но и слышал фразы: "Хорошего человека судьба пожмет, пожмет да и отпустит" - не проверял, но наверняка это - - от Марка Гавриловича Гурченко), слышал ее собственный голос, чувствовал ее артистический темперамент, причем он наиболее явно заявлял о себе именно тогда, когда актриса Гурченко... переставала играть Валерию Гончарову, словно забывая о ней, и начинала играть, доносить свое. И именно здесь-то мы все и становились свидетелями того, как продвинулись далеко вперед драматические возможности актрисы и какие у нее - несмотря на всю тщательно подчеркиваемую авторами фильма конфликтность момента - поистине безграничные перспективы. Но об этом чуть позже.
А пока лишь скажу, что фильм этот тем и интересен, что сделан самой Людмилой Гурченко, из ее материала, ее дыханием, нервом и кровью, но в этом же и его понятная слабость, ибо даже гениальная актриса не может сделать фильм одна.
Это фильм одинокого человека, трагически ощущающего несоизмеримость своего блестящего таланта с тягучей, дедраматизированной, разбалансированной эмпирией жизни, в которой этот талант бьется, доставляя зрителям - - ох, эти зрители! - маленькие радости экстатического, имитирующего подлинную жизненную энергию танца, искусственно заводящего тихо осевшую где-то там, в партере, такую безвольную, такую беспробудно унылую публику.
Структура фильма эгоцентрична, центробежна - посередине личность героини, все остальное - периферийно, оно срывается с оси и улетает за ненадобностью. Остается лишь она одна, Валерия Гончарова, с лихорадочными поисками роли и вечными осадами активничающего режиссера, которого как-то полуустало, полуазартно играет Олег Табаков. Серия взаимоотталкиваний и взаимопритягиваний между пробующейся на роль энергичной Гончаровой и режиссером, такой вот пинг-понг и есть схема тех событий, из которых сложен этот фильм.
Тут не учтено главное: когда мы видим на экране актрису с талантом сегодняшней Гурченко и она мается часами в коридорах, испытывая постоянные унижения от высокомерных помрежей, то драматизм ситуаций нам невольно кажется ложным, я чувствую, что авторы начинают со мной кокетничать. Одна проба всемогущественной актрисы Гурченко сильней другой, и тут же кто-то словно нарочно глушит наше восприятие, нас зачем-то заставляют искать какие-то иные, дополнительные доказательства того, что и так яснее ясного - таланта.
Странная ситуация на экране героиня, называющая себя Валерией Гончаровой, а я чувствую, что как бы не в ней и дело, и вряд ли, кстати, кто-нибудь из зрителей запоминает это имя и эту фамилию - - духовная власть Людмилы Гурченко над картиной настолько велика, что образ не отслаивается от создателя.
Теперь зададим себе вопрос: хорошо это или плохо?
Кому от этого хорошо, а кому -плохо?
Гончаровой - как роли - - плохо, да и фильму, следовательно, тоже. Гурченко - как артистическому феномену - ничуть, это даже ее поднимает, возвышает над фильмом.
В "Аплодисментах..." Гурченко ставит перед собой в сущности единственную цель - показать, на что она была способна, ныне способна и будет способна. В одной роли умещается с десяток ролей: и усталая актриса из автобуса, прыгающего по плохонькому провинциальному асфальту, и какое-то неясное подобие дамы полусвета под черной вуалью с длинными жемчужными каплями в ушах - то ли роковая женщина, то ли просто сорвавшаяся, взбалмошная истеричка; и измученная мыслями женщина, поверженная в искреннее, неподдельное отчаяние ("От чего мне отдыхать? Секунды остались, секунды, мне нужно работать, работать, работать!..") и совсем другая женщина - в полузабытьи, с просветленным лицом вспоминающая о своей дочери; и рок-певица - - только что не из "Новогоднего аттракциона"; и сказочное подобие Леночки Крыловой, чудесный римейк, и..., и... и... и... перечислять можно без конца.
Из всего этого не составишь актрису Валерию Гончарову.
Актрису Гурченко из этого можно составить без труда, ибо многоликость ее - единственный закон существования. А порой и выживания, и преодоления. Здесь, в "Аплодисментах...", эта многоликость слепит. Стрелка колеблется от разухабистого диско до... послевоенного молчаливого, сосредоточенного застолья, да и более того - кладбища, на котором волею сильного чувства побывала героиня Гурченко, кладбища, которое накрыло землею ее первого и последнего любимого человека.
Гурченко впускает в фильм все, что только успевает впустить, забывая о том, что на это отпущено лишь полтора часа - и фильм рвется, крошится на части, но - вот загадка - с нами остается в высшей степени ценное ощущение, так сказать, вне-художественного, внеэстетического порядка: здесь - исповедуются, а значит, могут путать от волнения слова, не соблюдать форму, и - главное! - здесь уж точно не соврут, не наговорят лишнего.
И если у нас в течение фильма во время чересполосицы эпизодов то и дело рождалось ощущение невнятицы и скороговорки, то прямые исповеди Людмилы Гурченко, обретшие форму монологов, вдруг как бы останавливающие хаотичное движение картины, довыговаривают все до конца и приподнимают фильм.
Но я позволю себе о них сказать чуть позже, потому что...
...Потому что в то время, как писалась статья, на киногоризонте появился пропылившийся энное время в надежных сейфах Госкино фильм Игоря Шешукова по сценарию Эдуарда Володарского "Вторая попытка Виктора Крохина".
Подумалось: так это же и есть та самая, искомая Лерой Гончаровой роль, стоившая ей стольких судорожных мук! Роль, которой она хотела себя "сломать", заверив и себя и зрителя, что "весь этот джаз" - еще не вся она, что опостылевшие "прыжки и ужимки" - это только лишь маска, а вот я сейчас ее сниму, и вы увидите такое, такую драму, что какой там джаз...
Кстати, опять же замечаю внутри фильма "Аплодисменты, аплодисменты..." неправомерное, на мой взгляд, противопоставление эстрады, джаза, рока - - драме. Гурченко как никто другой умеет каждую эстрадную мелочь превратить в духовную величину, наполнить ее таким человеческим смыслом, что любая позабытая песенка тех лет, к которой иной строгий критик мог бы предъявить серьезные претензии по части вкуса и, возможно, был бы прав, - все эти граммофонные шедевры, переведенные с 78 оборотов на 33, романсы, любовно пропетые на пластинке, которая так и называется просто и искренне, как записная книжка десятиклассницы - "Любимые песни", - любая песня в ее устах обретает грацию, вырастает, облагораживается. Гурченко, если прислушаться холодным, бесчувственным слухом пуриста, поет бог знает что:
Нет, мой милый, я ни капли
не тушуюсь,
Отдаю любовь тебе большую
и в прическу
незабудку заплетаю...
Слова, скажет кто-нибудь, из парфюмерного набора послевоенной поры. Но актриса не жизнь низводит до романса - она заставляет романс играть во вполне серьезные, нешуточные жизненные игры; и потому эти ложно-узорчатые пассажи в ее исполнении чисты, глубоко поэтичны. За ними реальный человек - смущенный, не знающий другого языка, на котором бы он мог поведать о своем; легкая авторская ирония сдувает налет припудренности, и получается, что за сочетаниями немудреных слов все самое что ни на есть истинное: и горечь, и любовь, и обида, и ревность, и еще какое-то смутное, недовыгово-ренное чувство, оставляющее нас додумывать и дочувствовать.
Как совсем небанально некогда прозвучали банальнейшие "Ландыши" в спектакле Анатолия Васильева "Взрослая дочь молодого человека". Почему? Потому что не песни возвращались, а время-песен-с-песнями.
То же самое делает и Гурченко, не впадая в стилизацию, а извлекая из прошлого тогдашний строй чувств, то Время. На наивную мелодию ложится строгий отсвет памяти.
Но вернемся к Любе, героине фильма Игоря Шешукова - той роли, которую искала да не сыскала ее двойник - Валерия Гончарова...
...Помните, в "Аплодисментах": "Что? Лицо не то?? Так я уберу лицо!"
В "Викторе Крохине" у Любы убрано лицо.
Вообще с лицом происходит какая-то неразбериха, путаница, загадка. Вроде то же, гурченковское лицо, но в полузаметном гриме есть какая-то неправильность, ущербность - оно нарочито выбелено, малокровно, а посередине - отчаянные, гневные, я бы даже сказал, кроваво накрашенные губы.
И вместе с тем Люба красива.
И вместе с тем от нее, что называется, не оторвешь глаз. Потому что у нее все - свое. Малое, да свое. Ей тесновато в этом сдавленном коммунальном пространстве, перегороженном зыбкими шифоньерами, чувствуешь, что она шире этой квартиры, этой комнаты, но - и это трагический парадокс роли - знакомый нам всегда льющийся сквозь ее образы светоносный энергический мотив, мотив преображения, здесь словно нарочно редуцирован, смикширован, зажат, словно широкую и вольную бетховенскую симфонию играют на заезженной пластинке.
Да, она такая, эта Люба, мать Виктора Крохина, она, наверное, может все. Все - да не все.
И любовь у нее сначала и на любовь-то не похожа - сидит ее нескладный возлюбленный Федор Иванович (Н. Рыбников), перебирает, мусолит свои сметы и отчеты, и чувствуешь, хочется ей, честное слово, пропылесосить все вокруг и как следует проветрить помещение - от тоски, от несовпадения такого желаемого и такого действительного. "Любовь? О чем ты говоришь, Федя -любовь..." Тихая, незлая желчь, грустная ирония в этих словах, замут-ненность прозой жизни всех идеалов, к которым так тянется, да уже и не тянется душа.
Под фонограмму все той же "Мери" (именно эта песня будет записана на пластинку в начале 80-х) исполняется танец - нет, не из тех, искрометных гурченковских танцев, состоящих из тысячи неповторимых движений, что разучивались с детства и из которых можно создать сначала "Карнавальную ночь", а потом -- через столько-то лет - "Маму", и "Бенефис", и "Аттракцион", и "Рецепт ее молодости", и бог знает что еще!
Никаких рецептов молодости у Любы нет. Она сидит за скромным праздничным столом, мы видим ее руки, вычерчивающие какую-то тайную мысль на белоснежной скатерти, и все это так почти и не прояснится, и все это так и будет болеть: "Варю, стираю, на работе мешки таскаю - неужели это все и есть жизнь, и жизнь пройдет, и ничего не изменится?..."
В том-то весь и ужас, и трагизм, что нет, не изменится. Более того, мы узнаем мысленное продолжение ее биографии, опять же болезненно-проблемное, - - в сыне, который, нарастив мускулы, расправив грудь боксера, смело расталкивая локтями противников, только и мечтает о том, как покорить, одолеть этот хилый мир силой.
Ничего не изменяется? А как же тогда Степан? А как же тогда сцена - блестящая по степени режиссерской точности - волеизъявления внезапно вспыхнувшего чувства, сметнувшего, сдувшего в тартарары всю эту коридорно-корытно-кухонную жизнь, сцена торжества их так тихо мерцавшей и вдруг в момент расплавившей сердце любви? Люба, вся в стирке, вы посмотрите на нее, ей только и любить! - халат, букли, и посередине этого настороженного, любопытствующего, грубого коммунально- го быта - наплевав на все на свете, - резкое, отчаянное объятие и поцелуй!
Значит, все же огонь можно раздуть? Можно. На миг. Если совсем по правде. А если не по правде...
Недаром, совсем недаром счастливый итог их взаимоотношений (счастливый для Любы и Степана, но никак не для горемычного Федора Ивановича) авторы аккуратно выносят за кадр. Это счастье совершается, эти желания исполняются где-то там. Вне фильма и, я бы сказал, вне роли. Такая, с таким ощущением неразрешимости, нераспутываемости жизненных узлов сыгранная Гурченко роль не может по своей логике иметь прекраснодушного итога.
Другой итог важен: никакое время и никакое безвременье не отнимут у нее ощущения своей, суверенной территории в этом мире, своего скромного предназначения и гордого осознания собственного права на такую жизнь.
Но все-таки вернемся напоследок к уже упомянутым мною двум монологам из фильма "Аплодисменты, аплодисменты...".
Они есть обочина сюжета, его задержка, внезапный психологический пейзаж "из окна". Но именно они суть главное ощущение от фильма. Его итог.
Первый монолог Лера Гончарова читает дважды, ибо путает текст: "Покрасилась в черный цвет и стала блондинкой".
Первый монолог
"Давайте, милые, за здравие! Я жить хочу. В эти дни все перестираю, перемою... перекрашусь в черный цвет и стану блондинкой"...
(Удивительно - Гурченко играет здесь, как играли некогда в послевоенных опереттах - с некоторым нажимом, выдавливанием текста, псевдолирическим пафосом. Но эта манера в устах актрисы не выглядит напыщенно: играет-то она прекрасно, но играет. Тот же эффект, который возникает в гурченковских романсах - она безукоризненно воспроизводит тогдашний театральный стиль, - более торжественный, чем сама жизнь, но и требующий от жизни повышенной торжественности.
И тут же, дальше, через мгновение, во втором дубле, эти же слова произносит не то чтобы другой человек, а человек, в меньшей степени связанный условностями времени. Спадает театральность. Выход из зала. Никаких кулис, авансцен и бордового плюша кресел. Первый дубль театрален, второй - кинематографичен.)
Первый монолог. Второй дубль
"Давайте, милые... за здравие!.."
(Совсем другое - пафос вынужденный, а не ритуальный: иногда надо говорить вот так, твердо и прямо, чтобы речь возвышенно шла рядом со слезой, чтобы голос пытался обрести силу, да только тормоз внутреннего горя не дает это сделать.)
"Я жить хочу..."
("Жить" произнесено полушепотом, но полушепот этот патетичен, он есть ком, узел который после войны еще разрубать и распутывать.)
"Возьму, знаете, все перестираю, все перемою... Оденусь во все новое... Перекрашусь в черный цвет..."
(Не как лукавая сценарная тирада, а как случайная бабья задумка - ни с того ни с сего...)
"...и стану брюнеткой с хризантемой в волосах..."
(Усмешка в адрес этого будущего преображения.)
"На зиму у меня все есть..."
(...Но в эту-то самую секунду за-полошная Валерия Гончарова забывает текст: сценарист выключает свет.)
И, наконец, второй монолог.
Второй монолог
"... ... ..."
(Голос суховатый, какой-то затемненный, как приспущенные шторы - и она сама, неузнаваемо, гротескно постарев, похожая на истрепанную ветром гордую и сильную птицу. Грим, как и сама ситуация, предельны, условны, это выход актрисы на авансцену, мол, я и так могу, мне и это по плечу; но условность эпизода не мешает подлинности, документальности самодвижения монолога. Глуховато-внутренним, хрипловато-твердым голосом рассказывается еще одна история, воспроизводится еще одна судьба, еще одна на мгновение обозначившаяся проекция из фильма за его пределы. Отвечает на вопрос о войне - как о чем-то само собой разумеющемся, бытовом...)
"Там осталась наша молодость, она ведь не повторяется..."
(Что ж удивительного, что мы все о войне и о войне, а как же иначе?)
"И там осталось мое самое... большое... светлое... чувство..."
(Слова не произносит, а - ищет, ворочает, как глыбы, отдирает от почвы - достает, как последнее, самое ценное, святое, об этом, быть может, думаешь ночами пятьдесят лет подряд, таишь ото всех, а вынести на свет - боязно: от мысли о любимом может уйти тепло, которым еще держится живое чувство.)
"...Светлое чувство..."
(Слово "чувство" проговаривает словно с удивлением от того, что оно еще произносится спустя столько лет; а оно реальность, сущая правда, это самое чувство.)
"...которое я пронесла сквозь всю свою жизнь... и-и-и не имею такой возможности забыть его и не забуду..."
(Слово тянется за словом, волнующиеся гласные и - жестковатые доказательства "не имею возможности забыть", слова' не отчеканенные, а выхваченные из потока, наудачу.)
"...Я и сейчас люблю этого человека ".
(В упор, говорить так говорить, раз спрашивают.)
"Мы ждали, готовились..."
(Отзвук попытки упорядочить, привести - легкий смешок – жизнь в норму, узаконить ее любовью, но попытки с трагическим концом, попытки со слезами, а может быть, и не слезами уже, а только так - с комком, спазмом где-то около сердца.)
"...В общем, я замуж так и не вышла".
(Бросает, как нечто такое, что не молвить нельзя, но все же лучше спрятаться, заслониться от этого "факта биографии" незаметно проступающим сквозь каждый вдох и выдох уверенным достоинством.)
"...Дочь воспитала сама. Это моя дочь. У меня нет претензий, обид, я ему, собственно, благодарна за то, что у меня есть дочь".
(Чуть ли не официозно, но без вызова.)
"А вот здесь недавно мои фронтовые друзья сообщили мне..."
(Как бы случайно вводит самое главное, предощущением чего звенел, напрягался весь этот разговор.)
"...что он умер".
(Ставит точку, сообщает факт, глухо и резко - но как теперь сделать вдох??)
"И я вам могу сказать., что.., об^ ,,.",>11(В| ходила, да нет, я обползала все кладбище из конца в конец..."
(Слова нагреваются, горчат, слезятся.)
"...и нашла".
(Последний взгляд. Как бы невзначай. Путь пройден.)
"Смотрит на меня... старый, растерянный человек..."
(Жизнь-то, конечно, есть жизнь, и все-таки - сквозь плач! - вопрос, вопрос, вопрос - а зачем эта трещина скорби все тянется и тянется оттуда, все нарушая, искривляя, задевая меня, живую? Одна волна захлестывает другую - безмерное, растянувшееся на десятилетия чувство - то глохнущее, то ослепительное, то превращающееся в привычку лишь вспоминать, а то заставляющее цепенеть, чувство - я его неосуществимость; неосуществимость и - желание его осуществить; желание осуществить и - еще одно доказательство бессмысленности этого желания; эта окончательная глухая бессмысленность и - уже последнее, прощальное рвение теперь уже хотя бы вот так, сквозь землю, не видя жизни в любимом, еще раз прикоснуться к этому пульсу, к этой аорте, из которой текла вся ее жизнь, - еще, еще раз, хотя уже куда там...)
"А я все помню, все помню, понимаете, помню глаза, голос..."
("Помнит" - дрожью рук, воспаленными глазами, суховатыми углами губ.)
"Чувствую запах, особый запах войны... Сколько лет прошло, а ведь я не забыла никого, все лица помню! Все, все оно живет со мною рядом..."
(Слова спешат выговориться, то падают, то встают, но выправка сохраняется.)
"… …"
(Вдруг - поворот - подобие привычки, даже улыбки, надо же как-то возвращаться "на землю" - уйти с кладбища надо в конце-то концов.)
"...Вы знаете, я очень плакала... а моя дочь говорит: "Что ты, мама, плачешь? Я думала, что он для тебя давно умер". Понимаете? Она не поняла".
(Вот - то, ради чего и было все сыграно: и этот эпизод, и этот фильм, и вся Гурченко послевоенная, увиденная нами в "Пяти вечерах", и теперь - в "Крохине". Как же так могло случиться? "Она не поняла" - ужасным выдохом, шепотом, за которым зябкий страх... Тут ничего не объяснить - это можно лишь почувствовать, как же иначе, кроме как в этих сбивчивых полусловах, полуприсягах своему чувству передать это? И если это не отозвалось, то, может быть, тут и есть настоящая трагедия, да еще и пострашнее, чем та?..)
Этот монолог, о котором спросил штрису Мануэль Родригес Алеман, длился три с лишним минуты.
Его партитуру можно изучать и более вдумчиво. Можно и нужно. Слушаешь три минуты, и все становится предельно, чувственно близким - и война, и скамейка 1984 года, и кладбище, и фотография в рамке под стеклом, и дождь на стекле, и черная земля, не успевшая еще зарасти, и война, опять она, эта война, не умеющая зарастать.
"Аплодисменты, аплодисменты..." - скрытый до 1984 года и вдруг словно случайно обнаруженный черновик творчества Гурченко, на нем видны следы беспощадных перечеркиваний, мучительной борьбы за истинность, которые предшествовали дню сегодняшнему.
В нем есть и само настоящее в многообразии возможностей актрисы, и отсюда обещает произрасти, может быть, еще не виданный, но уже угадываемый драматизм - все то, чему актриса дерзко идет навстречу.
...На сцену центрального кинотеатра города Сантьяго-де-Куба выходит советская киноактриса Людмила Гурченко.
Эти выходы Гурченко.
Из лифта, после долгих и порой достаточно утомительных (все-таки тропики, тридцать градусов в тени) переездов. После некоторой будничной рассредоточенности, легонького хлопчатобумажного наряда - розовое с белым, непритязательная хрупкость пластмассовых украшений, все вроде бы по-домашнему, но (это всегда!) с предчувствуемым напряжением будущей игры.
И тут распахивается, раздвигается дверь и - о чудо! несколько шагов на пути к ее сопровождающему трио - переводчице, представителю "Совэкспортфильма" и автору этих строк, - эти три, четыре, несколько шагов, сразу превращающие фигуру красивой, тихой женщины в некое виолончельное подобие, в пластическую, абсолютно точно выверенную фразу будущего - никто еще не знает, чего именно! - спектакля, скетча, фарса, трагедии, комедии, фильма, анекдота, мистерии...
...На католическом кладбище, по которому можно разъезжать на автомобиле, где под помпезными барочными постаментами и запечатленными в мраморе погрустневшими античными проказниками вот уже несколько столетий истлевают останки коронованных особ, ей вдруг вспомнился отец. Она о нем долго говорила, заводясь. Имитировать это преступно, бессмысленно, читайте книгу. Это что-то уже вроде устной классики - Гурченко о своем отце, ставшем ее неповторимой взаправдашней легендой. Так вот, стоило ей вспомнить о нем, как на стол ресторана ложится приглашение на прием и подарок от министра культуры, а там - - ошибка в фамилии: вместо "Гурченко" -"Гурченков", его, отца, настоящая фамилия...
"Вот видите, что я вам говорила! Он существует со мной рядом... что-то значит там. есть, как-то мы сообщаемся. Нет-нет, не смотрите так, я это совершенно серьезно".
...На сцену кинотеатра "Риальто" выходит Гурченко.
Как выходит и какая Гурченко.
Ее привычный пластический узор -- мембранно-огневое движение по телу от изящной, эротично выставленной ножки на каблучке -- вверх, пронзая пространство острием дерзкой фигуры, - к рукам, прищелкивающим нечто кубино-испано-фокст-ротно-довоенно-джазовое - раз! - и зал воспламеняется, вскипает: реальность присутствия Гурченко всегда нереальна. Такое и платье (и все платья) - освещающее все вокруг, как и она сама - сноп, квант света..
Мы целый день разъезжали по провинции, видели, трогали руками неостывшие приметы того, что так близко Гурченко, как, думаю, близко духу любого истинно талантливого человека, - Восстания, встречались с гениями революции -- Раулем Кастро, Хулио Камачей Агильерой, здесь, в этих горах, каких-то двадцать с лишним лет назад совершалось великое дело, и вот...
...И вот Гурченко выходит на сцену кинотеатра "Риальто", что в Сантья-го-де-Куба.
И говорит одну-единственную фразу, в которой вся она и вся ее любовь к Кубе, к революции: "Когда мне в Москве сказали, что мы будем здесь, в Сантьяго-де-Куба, в городе революции, я решила, что возьму с собой на Кубу красное платье".
Зал встает.
Аплодисменты. Аплодисменты. Аплодисменты.
Поэтом сказано:
И у звезды учись
тому, что значит свет.
Гавана - Сантьяго-де-Куба - Москва

Сразу же раскрою карты: я не собираюсь прятать свое отношение к героине этого очерка под маской академической объективности, Я пристрастен к Людмиле Гурченко - и как зритель, и как кинокритик, и, если хотите, как мужчина...
Как зритель, я не устаю радоваться ее разнообразным ролям в кино и на телевидении, то возносящим меня на солнечные вершины комедии, то бросающим в сумрачные водовороты драмы.
Как кинокритик, я не устаю поражаться ее отточенному профессионализму, ее мастерству, в котором документальная достоверность всегда одухотворена неподдельной поэтичностью.
Ну, а как мужчина, я не устаю преклоняться перед ее неизбывной женственностью, перед ее стремительной элегантностью, перед ее удивительной способностью оставлять всем своим героиням - даже тем из них, что замучены обстоятельствами, обделены судьбою, оставлять им надежду на любовь, оставлять им веру в высокое предназначение женщины...
Впрочем, в своем пристрастии к Людмиле Гурченко я, к счастью, не похожу на "городского сумасшедшего", чья одержимость вызывает смех и непонимание окружающих. Гурченко не обделена вниманием и популярностью, в ее активе награды многих международных и всесоюзных фестивалей, она - лауреат Государственной премии РСФСР, народная артистка СССР... И, если не знать судьбы актрисы, можно подумать, что знаки всеобщего признания были "запрограммированы" еще 30 лет назад, в начале ее творческого пути. Действительно, начало обещало многое...
Студентке ВГИКа Люсе Гурченко было двадцать лет, когда Тамара Федоровна Макарова "сосватала" ее на "Лен-фильм", где та снялась в почти бессловесной роли в картине, чье название - "Дорога правды" - сейчас никому ничего не говорит. Юная харьковчанка была довольна этой малостью, сочтя себя ступившей на стезю успеха. Она и представить себе не могла, что ожидает ее через год... Прославленный режиссер Иван Пырьев, в ту пору директор "Мосфильма", самолично утвердил Люсю Гурченко, очаровательную девушку, неопытную и, в сущности, беспомощную актрису, на главную роль в музыкальной комедии "Карнавальная ночь", ставил которую начинающий режиссер Эльдар Рязанов... Рискованный эксперимент более чем удался. В "Карнавальной ночи" Гурченко была свежа, обаятельна, продемонстрировала незаурядную пластичность и по-эстрадному эффектные вокальные данные.
На молоденькую актрису с феноменальной талией обрушилась не менее феноменальная слава. Гурченко заваливали письмами, ей не давали прохода на улицах, модницы делали прически и подводили глаза "под Гурченко", надевали капроновые блузки, затягивались широкими л??зковыми поясами, как героиня из "Карнавальной ночи".
Посыпались предложения сниматься в других музыкальных фильмах. Гурченко соглашалась, но эти роли были лишь бледными оттисками того, что ей удалось сделать в "Карнавальной ночи...". В результате режиссеры, как бы сговорившись, отвернулись от Гурченко: ее мюзикловые способности их больше не интересовали (появились новые, более молодые исполнительницы), а предложить ей роль в иных амплуа они не считали возможным, поскольку не видели в ней драматического, "серьезного" дарования. Гурченко ездила с концертами, пыталась работать в театре, но рее это не приносило актрисе творческого удовлетворения. А в кино за редкими исключениями ("Рабочий поселок", "Балтийское небо", "Женитьба Бальзаминова") она довольствовалась проходными ролями.
В начале 70-х гг. рождению "новой Гурченко" способствовал ленинградский режиссер Виктор Трегубович. Он снял актрису в ГЛАВНОЙ роли в фильме "Старые стены". Гурченко посрамила не веривших в ее талант: она более чем интересно сыграла директора ткацкой фабрики - женщину деловую, скрывающую за внешним бесстрастием душу ранимую и отзывчивую... И начался взлет "новой Гурченко". актрисы глубочайшего драматического дарования. Каждой своей работой она доказывала, что ей подвластны и высокая трагедия, и мелодрама, и комедия. Но особенно сильна Гурченко в тех ролях, где сценарный материал позволяет ей сплавить воедино и смех, и слезы.
Вспомним, например, ее Веру ("Вокзал для двоих" Эльдара Рязанова) - официантку провинциального ресторанчика, вспомним, с какой неистовой силой борется она за свою любовь, побеждая не столько насмешки окружающих и несчастливые обстоятельства, сколько собственные комплексы, заставившие было похоронить надежды на счастье... А, скажем, Рита ("Любимая женщина механика Гаврилова" Петра Тодоровского - сколько в этой отчаявшейся женщине достоинства, сколько неистраченной теплоты! В игре Гурченко мелодраматическая грусть соседствует с изысканной иронией, она изумляет богатством психологических нюансов, каскадом смены настроений... И невольно создается ощущение: годы творческого простоя и связанные с этим нелегкие жизненные обстоятельства будто высветлили в актрисе не замеченный ранее ее мощный драматический талант, в котором трагизм неотделим от оптимизма.
Гурченко не раз признавалась, что самые ее любимые роли - роли женщин военного и послевоенного времени ("Двадцать дней без войны", "Сибириада", "Пять вечеров". Этих героинь многое объединяет, все они обделены душевным теплом, а любовь, которую они наконец-то обретают, неминуемо сгорает в военном лихолетье...
Что же касается музыкальной волны, на гребне которой появилась Гурченко в "Карнавальной ночи", то актриса и сейчас не оставляет этот жанр.
Пластика Гурченко по-прежнему безупречна, и хотя голос ее, конечно не так звонок и чист, как 29 лет назад, он все равно мил -зрителям, ценящим в актрисе ее безупречный вкус и ненаигранный энтузиазм настоящего мюзикла. Здесь можно назвать и детский фильм "Мама", и "Рецепт ее молодости" (музыкальная версия пьесы Чапека "Средство Макропулоса"), и телевизионное шоу "Бенефис", в котором Гурченко сыграла добрый десяток ролей. Там же, на телевидении, Гурченко выпустила две программы, в которых спела популярные песни военных лет и 50-х годов. То было не милое "ретро", столь модное ныне, а исполненный драматизма и мягкого юмора музыкальный рассказ о Времени. Того, что делает Гурченко в кино и на телевидении, другим актрисам хватило бы, я думаю, на несколько жизней. Для Гурченко же тесны и эти рамки. Пять лет назад она выпустила книгу "Мое взрослое детство", где проявила себя как талантливый писатель: прекрасный слог, точное ощущение формы и, главное, чувство, то чувство литературной гармонии, научиться которому нельзя - с ним можно только родиться... "Мое взрослое детство" актриса посвятила отцу и с психологической глубиной раскрыла в книге его образ. Выходец из крестьян, Марк Гурченко долгие годы прожил на Украине, в Харькове. Музыкальные способности аккордеониста Гурченко были далеки от консерваторских эталонов, но именно этот человек, не сильно образованный. всю жизнь говоривший с ошибками, - именно он привил своей дочери преданную любовь к музыке, к искусству... Читая прозу Людмилы Гурченко, понимаешь, что ее актерский потенциал обеспечен ее потенциалом человеческим, нравственным понимаешь, откуда берется в ее ролях эта пронзительная достоверность...
А недавно журнал "Наш современник" опубликовал новую ее книгу. Называется она "Аплодисменты" Слово, таящее в себе пьянящий вкус победы, но, как выясняется. и горький привкус поражения. С подкупающей откровенностью рассказывает актриса о годах, последовавших за ее феерическим успехом в "Карнавальной ночи", когда на смену популярности пришел "долгий, бесконечный отлив"... "Но именно эти годы долгого отлива заслуживают внимания, - пишет Гурченко в "Аплодисментах", - Эти годы меня закалили".
Именно с такой женщиной знакомит нас Гурченко в новом фильме, название которого перекликается с названием ее книги: картину "Аплодисменты, аплодисменты..." поставил режиссер Виктор Бутурлин по сценарию, написанному Виктором Мережко специально для этой актрисы. В судьбе главной героини, артистки Леры Гончаровой, много общего с судьбой самой Гурченко. Хотя, конечно, прямых аналогий тут нет. Подобную задачу авторы перед собой не ставили. Им, но мой взгляд, важно показать, как талант и вера в собственные силы привели в итоге героиню на дорогу подлинного искусства.
В забавной песенке, которая прославила некогда Перу Гончарову, есть слова о том, что "на карнавале счастье ча-ча-частый гость, с ним разойтись нельзя". Эту сентенцию в ритме ча-ча-ча мы воспринимаем, конечно же, как иронию, понимая, на примере героини фильма, что карнавалы редки, а счастья нам хочется и в обыденной жизни. Но как его добиться?.. Судьба Людмилы Гурченко может, я думаю, помочь ответить на этот вопрос.
"Я знаю, - пишет актриса в своей новой книге, - что, пройдя сквозь самое невозможное, можно перенести все. И, все перенеся, человек может быть даже счастлив! Главное - суметь не растерять остатков доброты, человечности и душевного тепла"
Б. БЕРМАН. АПН.
"МАГАДАНСКАЯ ПРАВДА", 11 МАЯ 1987 г

В остальном она безупречна
В одной старой, благополучно забытой комедии Гурченко сыграла изобретательницу велосипеда. И, пожалуй, лучшей характеристики для нее не найти. Неожиданная, неуемная, экстравагантная, она вечно экспериментирует, преодолевает, раздражает, доказывает и побеждает!
Кажется, вторая половина ее жизни -- это бесконечный реванш за былые поражения и разрушенные иллюзии, за страхи, беззащитность, невостребованность. И вроде бы все уже доказано и никто не отнимет у нее титулов "великой" и "неистребимой", а она все продолжает свою "партизанскую войну".


СМЕЙСЯ В ЛИЦО СУДЬБЕ, ПРИМАДОННА!

"Людмила Марковна! А что ж у вас глаза такие красные?" -- всплеснула руками мосфильмовская гримерша. Ей предстояло подготовить Гурченко к съемкам финала "Старых песен о главном -- 2", а вид у звезды был совершенно незвездный: она только-только поднялась с больничной койки. А по Москве тем временем продолжал гулять зловещий слух: у Гурченко рак крови в последней стадии! Да, в 1996 году на нее внезапно свалилась болезнь с непроизносимым названием -- гаптеновый агранулоцитоз. "Я очень сильно болела. Вирус, заражение крови. Я должна была умереть, но не умерла. И на этой волне выздоровления... (нужно иногда побалансировать между этим и этим, между смертью и жизнью, чтобы ощутить радость жизни)... я вдруг поняла: ведь многим людям я не сказала того хорошего, что я о них думаю. Помню, незадолго до своей смерти мне позвонил Зиновий Ефимович Гердт. Мы были дружны с ним. Пели. Снимались. И вдруг он звонит: "Это Гердт. Я хочу тебе сказать: не обращай ни на кого внимания! Ты..." -- и дальше ТАКИЕ слова... И вот когда на показе у Юдашкина я увидела Аллу с Филиппом, я подошла и с удовольствием сказала ей какие-то хорошие слова. А "Примадонна" случилась потом..."
...Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: "Примадонну" Алла Борисовна Пугачева сочинила о себе. Она даже обмолвилась в одном интервью, что спустя время обнаружила в тексте неожиданный смысл. Фразу "Вот он -- последний бой, примадонна!" можно отнести... к Филиппу Киркорову! Ведь "бой" по-английски -- мальчик, а другого мальчика, как считает Пугачева, у нее уже не предвидится. Но, когда дело дошло до съемок клипа, или певице кто подсказал, или сама догадалась: своей персоной иллюстрировать его не комильфо. И возникла счастливая идея: Гурченко! Тем более и слова -- как будто с ее жизни списаны. "Словно раненая птица с опереньем золотым" -- про гурченковские перья и блестки знают все, про настрадавшуюся ее душу -- тоже. Или -- "Ей кричали "браво!" за причудливый фарс". Кричали, никто и не спорит, именно за причудливый...

Пугачева позвонила Людмиле Марковне и попросила разрешить использовать в клипе фрагменты из ее "Бенефисов". "Что за песня?" -- поинтересовалась Гурченко. Тут же по телефону ей дали прослушать запись. Песня понравилась: "не банальна, не на трех аккордах и спета прекрасно", и она сказала: используйте. А потом приехала на съемку, ведь снимал клип Федор Бондарчук, с которым Гурченко сделала фильм "Люблю" и которого она и вправду любит. "И там родилась импровизация: я в черных очках на заднем плане что-то изобразила, без сценария и репетиции". Съемка проходила ночью. И две примадонны, в подружках никогда не ходившие, "не знали, о чем говорить".
А потом, когда Филипп задумал "Сюрприз для Аллы Борисовны", он предложил Гурченко спеть любую песню из репертуара "своей зайки". Людмила Марковна удивилась: "Разве можно петь песни, которые Алла поет совершенно?!" Но Киркоров оказался красноречив, Гурченко засомневалась: подумаю, а если она говорит "подумаю", то, значит, уже согласна. Ей привезли коробку пугачевских дисков, и, закрывшись с мужем на даче, она их слушала. "И вдруг -- песня ("Фотограф"). И со мной тоже такое бывало: я не могу сниматься, плохо выгляжу, и голова болит... И я вспомнила то время, когда на меня так подействовали ее песни. Все пели, но не то, не так, и вдруг Алла запела -- свободно, мощно..."
Пятиминутный спектакль, разыгранный Гурченко в тот апрельский вечер на сцене "Олимпийского", оставил ошеломляющее впечатление. Она в очередной раз "изобрела велосипед", сделав своего "Фотографа". О, это платье с откровенным разрезом, этот замысловатый гербарий на голове, но главное -- нерв, страсть, молодая энергия. (Кстати, проблему возраста 63-летняя артистка решает просто, начиная свои концерты с обезоруживающих слов: "Когда я родилась, все и так знают. У меня больше нет никаких изъянов, только вот годы...").


ЕЩЕ НЕ РАЗ ВЫ ВСПОМНИТЕ МЕНЯ

Читающим людям пунктир ее жизни (Харьков, военное детство, Москва, ВГИК, "Карнавальная ночь", успех, забвение, отчаяние, взлет, пятый муж и т.д.) хорошо известен -- по автобиографической книге "Аплодисменты", написанной Гурченко легко и сочно. Взяться за перо ее заставил Андрей Кончаловский, когда во время съемок "Сибириады" услышал ее устные рассказы. И первые три главы Людмила Марковна "накатала за один присест, хотя мне и письмо лень написать, и сочинения в школе всегда списывала"
По отзыву Никиты Михалкова -- он был первым, кому Гурченко доверила прочитать рукопись, -- "эта книга не просто история девочки, которая выросла и стала знаменитостью. Это история уникальной личности во всей сложности и противоречивости ее духовной жизни". В книге есть масса преднамеренных недомолвок и загадочных полунамеков. "Мой слабый эзоповский язык", -- признает и она сама в последнем издании "Аплодисментов", но многих важных имен по-прежнему не называет. За порог кухни или спальни Гурченко никого не пустила и не пускает. А на нескромные "записки из зала" отвечает так: "Сплю я со снотворным. Потому что очень много думаю". Но об одном человеке -- своем папе -- она готова рассказывать бесконечно. И о том, что "нерусским" именем "Марк" отца назвали по святкам -- родился он в день святого Марка. И что настоящая его фамилия -- Гурченков: в конце 20-х годов, когда отцу меняли паспорт, букву "в" не расслышали. И что по отцовской линии у нее есть старший сводный брат Владимир, с которым впервые она встретилась, когда Марка Гавриловича провожали в последний путь. И что ее отец был "почти неграмотным в сегодняшнем понимании слова "образование". Из прожитых семидесяти пяти своих лет сорок пять папа жил в городе, но так и не научился говорить грамотно". А с каким блеском воспроизводит она отцовское жизнелюбие и его речь ("Дочурка, глаза распрастри ширей, весело влыбайсь и дуй свое!"), тот самый "харьковский диалект", с которым "актриса Гурчэнко" боролась в первые годы московской жизни. Это отец внушил Люсе, что ее место -- на подмостках, на экране, что артистка должна быть артисткой всегда и везде: "Хай усе будут як люди, а ты вертись, як черт на блюди. Такая ето профессия".

Конечно, когда-нибудь дотошный биограф издаст подробное жизнеописание одной из самых ярких артисток уходящего века. И наверняка там окажутся факты, которые сегодня Людмила Марковна скрывает. Будут и свидетельства очевидцев, хотя иных, как первого мужа Гурченко, отца ее единственной дочери сценариста Бориса Андроникашвили, уже нет в живых. А другие далече -- ее друзья разбросаны по всему свету. К примеру, бывая в Чикаго, актриса всегда останавливается у своей школьной подруги, и ее мама, тетя Соня, говорит: "Я приготовила борщ и котлеты без чеснока -- у тебя же, Люся, встреча с народом". Но едва ли что-то или кто-то, какой-нибудь чеснок или перец, сможет разрушить легенду. Разве что дополнить занятными подробностями, забытыми историями. Вот актриса Тамара Семина, с которой Гурченко одно время делила комнату в общежитии, намедни так вспоминала об их студенческих годах: "Люська Гурченко тогда снялась в "Карнавальной ночи". Ой, что было! Уже артистка, знаменитость! На нее прямо молились. И она так покровительственно нам говорила: "Ну ты ничего девочка, ничего". Или: "Да-э, у тебя не сложится судьба". А мне сказала: "Ты будешь играть все. Ты хорошая девочка".


ЖИЗНЬ МОЯ КИНЕМАТОГРАФ

Гурченко не любит театр. Хотя с недавних пор нередко играет в антрепризах. Когда ее спрашивают, могла бы она всю жизнь проработать в одном театре, отвечает не задумываясь: "Нет! Ни-ког-да! Интриги, группировки. У-у-у... нет, не надо! А без них невозможно, поэтому театр я терпеть не могу. Спектакль раз в месяц -- это здорово! Раз в месяц можно вытерпеть любой коллектив". О своем давнем "романе" с театром "Современник", куда Гурченко пришла в 1963 году, она вспоминает так: "Там была своя компания -- все однокурсники, им по тридцать. Мне двадцать семь. И я ученица. Когда я получила очередную Софью Исааковну, роль пожилой еврейки на кухне с примусом, подумала, что с примусом я уже хорошо три сезона поработала. И ушла из "Современника". Легко, со свободным сердцем". "Современниковский" период запомнился ей одним замечательным партнерством: в пьесе модного тогда Василия Аксенова "Всегда в продаже" она играла с Олегом Далем. "Олег исполнял роль трубача-джазмена, а я его подружку -- стиляжку в черных чулках и короткой малиновой юбочке. История знакомая: поженились, ребенок, бедность. Их соединила музыка. Мы пели с Далем на два голоса нашему ребенку колыбельную -- популярный американский рождественский блюз. Зал притихал. И от этого мы пели еще тише. И чувствовали, что "туда, туда"... Когда публика была особенно тонкой и чувственной, нас награждали аплодисментами".
Второй театральный эксперимент пришелся на конец 60-х: ее не взяли в Театр сатиры. Теперь публика спешит туда специально "на Гурченко" -- раз или два раза в месяц она играет в пьесе Радзинского "Поле битвы после победы принадлежит мародерам". А нынешней осенью Людмила Марковна сделала наконец на сцене то, ради чего она и пришла в искусство: сыграла в мюзикле. "За драматические роли я бралась от отчаяния, -- говорит Гурченко о своем сценическом опыте. -- Их другие лучше меня могут сыграть. А мюзикл -- это мое". Ее проект -- "Бюро счастья" -- собрал букет знаменитостей: от Агаты Кристи, автора идеи, до Николая Фоменко, исполнителя главной роли. Но событием, а меньшего от Гурченко уже не ждут, он не стал. Газетные отзывы -- деликатны и прохладны. Говорят, долгожданную премьеру Людмила Марковна играла больной, ее накачали лекарствами и она буквально засыпала на сцене.
Работы в кино пока нет. Она всем отказывает. "Назовите мне фильмы и роли, где вы жалеете, что сыграла не я, а кто-то, -- просит Гурченко. -- Нет этого". Начинающий режиссер Юрий Грымов предложил ей сыграть барыню в своем дебютном фильме "Му-Му". Грымовская трактовка Тургенева привела Гурченко в замешательство: "Я не представляю себе такой барыни. Аристократичная, возвышенная женщина моих лет, которая ждет немого Герасима, чтобы удовлетворить свою страсть... Ну ведь чушь?! Такую роль я не могу понять и прочувствовать".
Гурченко, по ее словам, "актриса во всех направлениях". Кроме экрана и сцены, у нее есть театр песни. "Я не могу петь все подряд. Песен мало. Правильно говорил Бернес, певца делают 20 -- 25 песен. Я с большим трудом ищу новую, как роль". Одна мелодия, простая и щемящая, возникает в ее душе в самые неожиданные моменты. В фильме, где она звучит, -- "Дом, в котором я живу", Гурченко не снималась, но вот песня... Песня "Тишина за Рогожской заставою" -- ее любимая. Самая-самая.


ВЕЧНАЯ ЛЮБОВЬ... ВЕРНЫ МЫ БЫЛИ ЕЙ...

"Вас часто спасали мужчины?" -- спросили Гурченко в телеинтервью. "Когда один утопил, другой спасает. Потом он и топит!" Среди ее мужей было немало знаменитостей: сын писателя Пильняка Борис Андроникашвили, Иосиф Кобзон, Александр Фадеев-младший, сын автора "Молодой гвардии" и Ангелины Степановой. А по воспоминаниям Михаила Козакова, на гастролях "Современника" в Саратове летом 64-го Игорь Кваша вдруг "объявил, что он отныне муж Люси Гурченко, а вовсе не Татки Штейн!" Но этот союз быстро распался. "Любовь у меня всегда была одна -- большая, искренняя, чувственная, преданная. Вот только объекты менялись, -- призналась Людмила Марковна. -- Со мной можно "экспериментировать" -- подводить, обманывать, крутить, вертеть. Я все терплю, терплю, жду, надеюсь, надеюсь... А потом -- раз! И все! Внутри все пусто, все сгорело... Я почти всегда оставалась сидеть в пепле на развалинах".
Бывшие мужья для нее не существуют, особенно Людмила Марковна не любит депуата Госдумы Кобзона, даже не здоровается при встрече. Но Иосиф Давыдович отзывается о ней уважительно: "Гурченко -- человек очень талантливый и, как женщина, извините за подробности, не похожа ни на кого. Она индивидуальна во всем..." Гурченко и секс -- отдельная тема. И Леночка Крылова из "Карнавальной ночи", и мадам из "Соломенной шляпки", и Вера из "Вокзала для двоих" -- многие ее героини достойны звания секс-символа. Имя Гурченко постоянно мелькает в рейтингах на такого рода темы. Сама она к этим разговорам относится с юмором: "Быть в возрасте немодно. Xa-xa-xa! Я уже никогда не сыграю "Маленькую Веру", но, может, "Интертетю Веру" я когда-нибудь рвану..."
Будущая актриса училась в женской школе, где все было очень целомудренно. "Я никого не знала из харьковской богемы. Это потом я прочла "Эдичку" -- уже ездила за границу и оттуда тихонько привезла, поскольку я была в делегации и меня никто не проверял. И друзьям говорила дрожащим голосом: "Я привезла Лимонова..." А когда в институте на первом курсе я играла Тургенева, "Накануне", и там надо было за ручку взяться... Обниматься?! Какой ужас! А сейчас делаешь маникюр, и тебе подсовывают какой-нибудь "СПИД-Инфо", чтобы не скучала. Я прочла недавно... Чтобы продлить оргазм, какие-то мышцы надо вот так... -- Гурченко сжимает пальцы в щепотку и не может продолжать от смеха. -- Я думаю: какой кошмар! Ей-богу, я так рада, что всего достигла своим умом, постепенно, горячим способом".
"Я не верю женщинам, которые говорят: я самостоятельна, мне никто не нужен! Какая бы умная и деловая она ни была, нужна защита, ум, плечо. Единомышленник нужен", -- говорит Гурченко. Сегодня рядом с Людмилой Марковной есть такой человек -- Сергей Сенин. Он продюсер, познакомились они в 90-м году на съемках "Секс-с-сказки". "Вот он, последний boy, примадонна! -- как сказала бы Алла Борисовна. А Гурченко ответила бы строчкой из своего шлягера: "Главное, чтоб кто-нибудь любил -- со всеми недостатками, слезами и припадками, скандалами и сдвигами, и склонностью ко лжи..."
...Один известный артист заметил мне как-то в приватном разговоре: "Гурченко? Ретро-певица. Ее оригинальный репертуар маловыразителен. Она делает с песнями Бог знает что! Вываливается с экрана, педалирует, нет чувства меры. Впереди всегда она, а песня плетется позади. В искусстве лучше "недо", чем "пере". У нее -- "пере". Повторяется. Большая актриса? Хорошо, а есть ли у нее великие роли?". Тогда, признаюсь, я не сообразил, что ему ответить. Теперь -- знаю. Лучшая ее роль -- это ее жизнь. Сыграно с гениальной изобретательностью! А главное -- продолжение следует.
Влад ВАСЮХИН

"Аплодисменты" от Гурченко
1999 Российская газета
"Карнавальная ночь" для примадонны
У каждого из нас есть своя любимая актриса. Мы проходим путь к ней от роли до роли, от фильма до фильма. Там, где пересекаются дороги любви и поклонения, находятся те, кого по большому счету считают народными. Одна из таких народных - Людмила Марковна Гурченко. Она вошла в нашу жизнь сорок три года назад, за три дня до Нового года, и с тех пор каждый Новый год - с нами. "Карнавальная ночь" была не просто фильмом, она была "звездным балетом" Людмилы Гурченко. В книге актрисы "Аплодисменты" несколько страниц посвящено тому давнему триумфу, который всегда с нами.
Весной 1956 года у меня была кинопроба в музыкальной картине, в роли, о которой я мечтала с детства. Актрисы, которые пробовались на роль, сами не пели, а открывали рот под чужую фонограмму. Я пела сама. Это было единственное, что выгодно отличало мою пробу. Но в те времена главным все же была внешность актрисы. Меня плохо снял оператор, кажется, начинающий. Костюм - случайный, проба - наспех. Кто-то видел меня в студенческом концерте с аккордеоном. Вот и пригласили. Пригласили, но не полюбили. Не поняли и не утвердили. Потом весенние экзамены и остальные заботы заслонили неприятности с этой кинопробой.
И все-таки в этом фильме я снималась. Произошел справедливый в жизни господин Случай. Он не мог не произойти. Уж слишком страстно я желала такой роли!
...Я шла подпрыгивающей походкой по коридору студии "Мосфильм" в огромной широченной юбке, затянутой в талии так, что Лолите Торрес и не снилось.
Навстречу шел Иван Александрович Пырьев. Я еще больше завихляла, еще выше задрала подбородок. Пырьев поднял голову, увидел меня, поморщился, а потом лицо его заинтересованно подсобралось, как будто он увидел диковинного зверька.
- Стойте, - он развернул меня к свету. - Я вас где-то видел.
- Я пробовалась в "Карнавальной ночи".
- А-а, вспомнил. Вы пели...
- Из "Возраста любви". Сама! - тут же добавила я, боясь: вдруг он подумает, что я пела под чужую фонограмму.
Мы еще постояли, глядя друг на друга. Я нервно переминаюсь с ноги на ногу, а Пырьев очень серьезно и внимательно глядел на меня.
- А ну пойдем.
Быстрым шагом он устремился вперед, а я вприпрыжку - за ним. Мы пришли в третий павильон. Здесь стояла маленькая декорация радиоузла - сцены, где Гриша Кольцов признается Леночке Крыловой в любви. Съемок не было. Снова срочно искали актрису на роль Леночки. Пырьев подошел к главному оператору: "Вот актриса. Ты сними ее получше. Поработай над портретом - и будет человек". Вот так я негаданно и неслыханно попала в картину, где не прошла пробы...
"Карнавальная ночь" была экспериментом для всех членов группы. Сценарий Б. Ласкина и В. Полякова несколько лет никого на студии не мог заинтересовать и валялся по ящикам - теперь он в работе. Режиссер Э. Рязанов сделал первую художественную картину, до этого он работал в документальном кино. Игорь Ильинский снимался в кино после длительного перерыва. Мы с Юрием Беловым впервые попали на главные роли.
Сценарий был написан на Игоря Ильинского. И я в этой веселой картине встретилась с великим артистом нашей страны. Он - легенда. Неужели я, девушка с харьковским говорком, буду работать рядом с Игорем Ильинским?! Страшновато было. Так уж повелось, если вокруг человека ореол славы, ореол признанного и прочно зарегистрированного уважения, список титулов, званий и наград, то чувствуешь себя маленьким, мешающим, хочется незаметно исчезнуть. Такое положение обязывает человека быть постоянно вежливым и демократичным. Попробуй разберись, какой он и как он на самом деле к тебе относится. Позже многие журналы и газеты обращались ко мне с просьбой рассказать об Игоре Владимировиче Ильинском. Но без всяких видимых причин, сама не знаю почему, я уходила от этого... Весь груз официальных почестей и популярности не обременял этого человека. Он как будто и не знал, что он великий народный всего СССР. Тихий, скромный, никакой позы.
В первый съемочный день я сопровождала великого артиста по длинному коридору в его знаменитом монологе директора Дома культуры Огурцова. Вернее, и.о. директора, что очень существенно, потому что таких директоров у нас нет.
- Но это же квартет, Серафим Иванович. - Ну и что же, что квартет? Добавьте еще людей, будет большой, массовый квартет.
Однажды в павильоне, где снималась наша "Карнавальная ночь", появилась группа странных товарищей. Хотя нашим словом "товарищ" их не назовешь. Прислушалась - точно, говорят по-французски. Лично я иностранцев знала только по кинематографу. Да и не только я. Они жили себе в своих странах, а мы - в своих. Живых контактов с ними не было, но вот открылся занавес, и к нам в столицу "все флаги в гости" пожаловали. Иностранцы с интересом наблюдали за тем, что происходило в павильоне. Снимался номер "Песенка о хорошем настроении". Подчеркиваю, что именно в этом номере у меня самое красивое платье: черное муаровое с белой муфточкой - хрустальная мечта моего военного детства. Иностранцам представили нашего молодого режиссера Эльдара Рязанова. Он тут же рассказал какую-то уморительную историю из их же жизни. Они зашлись от смеха. Настроение у всех здорово поднялось, и не хватало только звуков пробок, вылетающих из шампанского. Эльдар так свободно держался с иностранцами, как будто ежемесячно выезжал в зарубежные развлекательно-деловые командировки.
Для всех нас эта картина была важным этапом в жизни. Собрались люди молодые, любящие музыку, шутки, юмор, умеющие искренне радоваться жизни. Вот эта наша общая радость, свет, желание победить опостылевшее старое и льются с экрана к зрителям... Картины никто не ждал, она не рекламировалась. Просто вышла 28 декабря - под Новый год.
Впервые картина была снята в интерьерах, а не в павильоне. Было лето. Театры разъехались на гастроли. И добрая половина фильма делалась в коридорах и фойе Театра Советской Армии. И дешево, и быстро. Там же пересняли и объект "радиоузел", в котором я участвовала в свой первый съемочный день в этой группе. "Карнавальную ночь" завершили в рекордный по тем временам срок - за пять месяцев.
Эксперимент был во всем. "Карнавальная ночь" получилась удачной по всем компонентам: сценарий, режиссер, композитор, оператор, звукооператор, оркестровки Юрия Саульского, актеры. У всех в творчестве - пик. И так получилось, что у Б. Ласкина и В. Полякова - лучший сценарий, снятый в кино. У Э. Рязанова - самая оптимистичная и живучая музыкальная картина. У Л. Лепина - самая популярная музыка. У Игоря Ильинского - самая большая в кино удача после "Волги-Волги". У нас с Юрием Беловым после "Карнавальной ночи" началась биография в кино.

О том, что она будет актрисой, Людмила Марковна Гурченко знала всегда. С рождения. С этой верой она и приехала в Москву поступать во ВГИК. Со всем своим приданым — в сшитом по вкусу папы уму непостижимом платье, с аккордеоном и немыслимым харьковским говором. Такой она и предстала перед —экзаменационной комиссией. По так ярок, так бесспорен, так наступателен был ее талант, что ему нельзя было не покориться. Набирали в мастерскую Сергея Герасимова. Утонченная изысканная Нина из «Маскарада», Тамара Федоровна Макарова много позднее вспоминала, как она си дела .завороженная талантом этой тоненькой провинциальной девочки, пугаясь мысли: а как же такая сможет сыграть героинь Бальзака?.. Но в очень смешной, очень провинциальной Люсе Гурченко все же оценили и предпочли главное, не посмели отринуть, поверили и ведь не ошиблись тогда. Она потом, конечно, сыграет и аристократку мисс Чивли в фильме «Идеальный муж» по Оскару Уайльду, и главную женскую роль в телефильме Анатолия Эфроса «Острова в океане» по Хемингуэю — самому любимому художнику Эфроса. На эту роль выдающийся режиссер мог пригласить актрису. Он пригласил Людмилу Гурченко. По ведь все это будет потом, через паузу дайною чуть ли не в два десятилетия, которая пролегла между «Карнавальной ночью», возвестившей кинематографу о явлении новой кинозвезды, студентки ВГИКа Люси Гурченко, и семидесятыми годами, когда почти забытой актрисе Людмиле Марковне Гурченко вместо эпизодов начнут предлагать роли.
Как грустно, что обаятельная Леночка Крылова из «Карнавальной ночи» была воспринята почти как «амплуа» начинающей артистки, что ничего другого в ней как‑то не разглядели... Поленились, наверно. И для молодой, редкостно одаренной актрисы начались годы безвременья, когда каждое утро надо было вставать и жить. Жить в никуда. И не только держаться, но держать форму и из последних сил надеяться на чудо. Вот такой неожиданно драматичной,. такой безысходной оказалась добрая половина творческой судьбы Людмилы Гурченко. Теперь в это трудно поверить.
Кто может отвечать за невостребованность таланта? Конечно, ни один кинорежиссер «лично» за это не в ответе. Кинорежиссер отвечает лишь за востребованность и успех. Такая вот тонкая материя... Но ведь нашелся же в самые сложные для молодой актрисы годы такой неравнодушный художник, который внимательно пригляделся к ней, и не захотел, не пожелал,‑ эксплуатировать уже известное, лежащее на поверхности ее дарования, а копнул глубже, обнажив слои драматизма в «комедийной» Гурченко. Имя этого чуткого, творчески смелого режиссера Владимир Яковлевич Венгеров. А его фильмы, в которых снялась в 60‑х годах Людмила Гурченко — «Балтийское небо» и «Рабочий поселок». (Кстати, там же были раскрыты и неожиданные стороны дарования Олега Борисова — ее партнера.)
Новые краски, явленные актрисой в фильмах Венгерова, удивили и обнадежили зрителей. Но остались как‑то незамеченными в профессиональной среде. А Людмила Марковна Гурченко, одна из выдающихся современных актрис, в течение нескончаемо долгих лет была обречена на небольшие роли, выпадавшие ей порою не чаще одного раза в год.
В пору изматывающих многолетних простоев Гурченко пришла на эстраду. Пришла, чтобы открыться людям. Она принесла с собой все, чем жила ее душа, что наболело, что рушилось и катастрофически не сбывалось. Она поведала о любви и женской судьбе, о страдании и надежде. В годы трудных гастролей по городам и весям нашей тогда еще необъятной страны постепенно складывался образ ее песни — «песни‑роли», «песни‑судьбы». Позднее он ляжет в основу песенных циклов, с которыми зрелая Гурченко выйдет па экраны телевидения. Так исподволь возникал знаменитый Театр Песни Людмилы Гурченко, где соединятся ее музыкальная незаурядность и талант драматической актрисы, ее танцевальная пластика, ее артистизм.
Исполнение Гурченко «Военных песен» и «Песен любви» — это спектакли. Спектакли‑исповеди живой, трепетной, исстрадавшейся души, незащищенной и все‑таки разверстой навстречу людям во всей своей обнаженности. Так не играют. Так живут. И тем не менее, это искусство. Высокое искусство. Не устают изумлять богатейшая гамма чувствований актрисы, ее тончайший лиризм, неисчерпаемость психологических оттенков и немыслимая, испепеляющая сила ее драматизма.
Прошло четверть века с момента съемок «Карнавальной ночи», и на той же самой Студии снова встретились кинорежиссер Эльдар Рязанов и киноактриса Людмила Гурченко. Шли съемки фильма «Вокзал для двоих». Уже давно маститый, популярный, любимый зрителями режиссер встретил на съемочной площадке незнакомую ему актрису, актрису неисчерпанного, а может быть неисчерпаемого дарования, которую он не знал и никогда не снимал. О, он вполне мог бы воскликнуть, подобно запоздало прозревшему пушкинскому герою: «Ужель та самая.». Она озарила его фильм своим присутствием, она не только дала камертон и энергию драматизма своему партнеру (неожиданный дуэт с артистом АБДТ Олегом Басилашвили) но трагические блики всей картине. Разумеется, это не умаление заслуг режиссера. Просто вот такая актриса...
Истоки судьбы художника коренятся в уровне его Личности и его Дарования. Талант непременно пробьется. Другой вопрос — какой ценой. Людмила Гурченко заплатила за это очень высокую цену. Она заплатила годами творческих простоев и неимоверных душевных страданий. И у нее достало на это душевных сил, творческой воли да и просто мужества выжить. Все это Необходимые компоненты истинного таланта.
Сегодня Людмила Марковна Гурченко достигла кинематографического Олимпа. Позади десятки ролей, награды на международных фестивалях, ретроспективные показы фильмов с ее участием, подтвердившие ее положение суперзвезда на мировом экране. И когда перед мысленным взором чередой проходят ленты, в которых снималась Людмила Гурченко, особым островком остаются фильмы о молодости военного поколения — поколения ее родителей. Она чувствует кожей правду их времени — с трагической логикой их жизни, их поступков. Она знала таких женщин, не понимавших драматизма своей участи. Это и Анна Георгиевна — героиня фильма В. Трегубовича «Стены», позволившая актрисе так глубоко заглянуть в собственную душу. И Тамара из володинских «Пяти вечеров», осуществленных на Мосфильме Н.Михалковым. И, конечно, ее Ника из картины А.Германа «Двадцать дней без войны» (по мотивам произведений К.Симонова) — в дуете со светлым Артистом, трагическим клоуном Юрием Никулиным.
Глубинное художническое раскрытие Людмилы Гурченко бесспорно состоялось. Она реализовала себя с равным успехом в ролях остродраматических и в ролях комедийных разной градации, оттенков, насыщенности. Но все же никогда не оставляло ощущение, что главный ключ к раскрытию творческой индивидуальности актрисы, ее потенциальных возможностей — это музыка. Через ее ритмы, ее интонации артистка выходит и к ролям драматическим, принося не только свой душевный опыт, но и внутренние ритмы, которыми так одарена ее душа. Но Гурченко не певица в узком смысле, она — актриса. Музыкальная актриса, существующая во всех художественных ипостасях по законам ритма. В 70‑е годы Людмила Гурченко получила счастливую возможность сняться в нескольких музыкальных телефильмах («Цирк зажигает огни», «Табачный капитан», «Соломенная шляпка», «Небесные ласточки»). О, это был ее воздух, ее мир, где игралось так же легко, как дышалось. Но, увы, в то годы музыкального кинематографа у нас практически не существовало.
В конце .70‑х годов на ТВ был поставлен ««Бенефис» Людмилы Гурченко» (режиссер. Е.Гинзбург). Это было эстрадное шоу, по своим, приемам близкое мюзиклу. Своеобразный театр перевоплощений, где актриса сыграла около двадцати вокальных и пластических мини‑ролей — от лукавой старушонки до юной обворожительной леди из дома терпимости. У каждой героини был свой мини‑сюжет, свои краски. «Бенефис» раскрыл не только диапазон, но и характер дарования Гурченко, ее склонность и дар к сближению полярных жанров. Наверно еще и поэтому ей так близок мюзикл — «траги‑эксцентрическое» — вот ее краска. Редкая актерская краска. И еще одно редкое свойство драматического актера — танцевальность. Даже рядом с таким партнером, как несравненный и незабвенный Марис Лиепа, не было ощущения, что танцует не профессиональная танцовщица — так ведом Людмиле Гурченко язык танца, так близки и органичны для нее хореографические фразы, ибо они часть ее образного мышления.
Печально, что актриса, самой природой созданная для мюзикла, выступила в этом жанре фактически лишь единожды — в поставленном для нее на Мосфильме том же Евгением Гинзбургом фильме «Рецепт ее молодости». Если не считать очаровательного детского мюзикла «Мама», где Гурченко снялась в роли Мамы‑козы, это были, единственная отпущенная ей судьбой возможность выступить во всем блеске и многоцветье своего музыкального таланта. Как она была победительно хороша в этом фильме, в этом жанре! Но время таких ролей на экране катастрофически уходило.
Кстати, тогда, в самом начале 80‑х годов, это был один из немногих советских фильмов, купленных в США. Он позволил американским зрителям воочию увидеть кинозвезду мирового класса, достойную мировой славы. Как легко было себе представить Людмилу Гурченко в знаменитом мюзикле «Хэлло, Долли!», о котором она так мечтала в 70‑е года, или в мюзикле «Моя прекрасная —леди», почти автобиографичном для актрисы, почти о том, как простая харьковская девчонка стала Королевой — выдающейся актрисой.
Конечно, причины известного драматизма актерской судьбы Гурченко состояли не только в том, что в 70‑е годы музыкальных картин почти не снимали, но и в том, что она не встретила «своего» режиссера, как другие актрисы ее художественного ранга. Скажем, как Любовь Орлова. Но актерское счастье и спасение Людмилы Гурченко заложено в самой природе ее дарования — в его многогранности, в его глубине — где к кинематографу и эстраде в середине 90‑х годов присоединился успешный дебют актрисы на сцене театра Сатиры в сотворчестве с Александром Ширвиндтом. А ее автобиографические книги, написанные профессионально, талантливо. А музыка и стихи, которые Гурченко воплощает в своих песнях... Любой материал, к какому она ни притронется, оживает всеми красками.
И все‑таки не оставляло ощущение — что‑то еще должно произойти, прорваться, случиться в творческой судьбе актрисы. И это Чудо произошло. «Закономерное» Чудо — она сыграла в настоящем мюзикле, где были, наконец, востребованы, обнажены самые глубинные слои ее уникального дарования. Она сыграла всю свою жизнь, всю боль многолетних ожиданий. Всю боль. И чудо возрождения в мире. Ее разверстая душа была готова воплотить все, что копилось и вызревало в ней годами, к чему актриса неотступно шла, для чего она была рождена. За годы мук и страданий трагикомическое в ее таланте обрело глубину и пронзительность, позволив актрисе выйти в жанр мюзикла острого трагического наполнения — трагифарс. Он назывался —«Бюро счастья» (по рассказу А.Кристи, композитор Виктор Лебедев, аранжировка — Анатолий Кальварский, режиссер Андрей Житинкин). Около двух лет тому назад его увидели петербургские зрители. Гастроли проходили в помещении петербургского Мюзик‑холла. Огромный зал был переполнен.
У спектакля эпатажное начало: один из главных героев, открывающий представление, неожиданно «взлетает» чуть ли не к колосникам. И почти там же, во всяком случае, достаточно — высоко над сценической площадкой, появляется героиня — в интерьере своей комнаты. На столе телефон. Текст плывет над Залом через усилители, заполоняя пространство: «Одиночество, одиночество, одиночество...»
‑ «Не звонит телефон...« — героиня произносит это просто и грустно.»
И становится ясно, что он не звонит не сегодня, не сейчас... А совсем... Никогда...
‑ »А может быть, он испорчен?!«
Минутная надежда. Героиня снимает трубку. — »Нет. Он исправен«.
Интерьер погружается в темноту.
За легким светлым задником мелькает силуэт героини, стремительно летящей вниз.
Вырубается свет. На сцену выкатывают глубокое мягкое кресло, где, свернувшись клубочком, примостилось какое‑то странное существо. Но откуда этот обрывок веревки?.. Звучит простой, почти вразумительный ответ: — Она оказалась плохого качества и... не выдержала».
‑ Никогда не нужно на себе экономить, — практично замечает герой
‑ Где я?
‑ В «Бюро, счастья», где делают людей счастливыми.
Шеф (Н.Фоменко) называет стоимость услуги. «Существо» завозилось в кресле и вытащило из‑под себя полиэтиленовый пакет.
‑ Я держала их в холодильнике. Ведь в гробу карманов нет.
Смешное, в белой длиннополой одежде оно ступило на землю. Шаркающей походкой на негнущихся ногах сделало несколько шагов. Замедленность реакций... Какая‑то инопланетянка... Да нет. Просто она побывала почти «за чертой». Вот только «веревка оказалась плохого качества». Таково трагифарсовое начало сценического пути героини Людмилы Гурченко.
«Бюро счастья» оказалось абсолютно современной коммерческой структурой, живущей по законам рынка. Сотрудник бюро Макс (Г.Таранда), который должен сделать героиню «счастливой», хорошо выполнил свою работу и даже был удостоен великодушного комплимента ее мужа: — «Ты подарил ей романтическую историю.
‑ Я кажется люблю ее, — раздумчиво ответствовал Макс.
Ему тут же была высокомерно предложена внушительная сумма »отступного«, чтобы он немедленно исчез из ее жизни. Макс швырнул деньги обратно. Он и так должен уйти. По условиям контракта.
Пройдя все перипетии одиночества, откровенных измен мужа, одолев самые страшные эпизоды своей жизни, она полюбила. Его. Своего спасителя.
»/Души вместе — судьбы врозь./ Что слова, зачем они двум близким. /Если нам дано молчать.../«
Трудно сказать, чего было больше в ее словах — грусти; горечи или ясного, неотвратимого понимания реальности.
Скромная, естественная, любящая, она появляется в финале спектакля» Их последняя встреча по контракту. Их ужин вдвоем. А теперь — положенный по контракту поцелуй.
‑ Нет!
Ей страшно... Ну, тогда другая, более невинная форма расставания. Но расставания...
«Бюро счастья» — это пик зрелого творчества актрисы, где она реализовала себя сполна. Она поет, она танцует. Она выступает здесь в разных жанрах, из которых соткан этот мюзикл. Но глубинная основа того, что она проживает — неброская в ее внешних проявлениях — она трагедийна на протяжении всей роли.
Каждый в какой‑то мере проживает это в своей жизни. Это так узнаваемо. И теперь проживает еще раз вместе с актрисой. И когда в финале она произносит:
‑Я люблю, я живу, — происходит очищение в самом высоком смысле. Как искупление всех наших страданий.
Разумеется, спектакль не рождал единого восприятия. Каждый воспринял здесь свое, ему доступное, к чему был готов. Но высший смысл этого трагифарсового спектакля, переданный, прежде всего, через исполнение Людмилы Гурченко, вызывает потрясение. Похожее на катарсис античной трагедии.
3 июня 2003 г. Наталья Кинкулькина

ПРИМАДОННА
Ирина Чичикова, журнал «Пассаж», Одесса, 2000 г.

— Людмила Марковна, Ваши автобиографические книги свидетельствуют о том, что в детстве; Вы получили огромный заряд любви. С одной стороны, это замечательно, а с другой...
— ...увы, трагично. Мой отец, Марк Гаврилович, дал мне столько нежности и вселил такую веру и себя, что я и сегодня, выходя на сцену, думаю: «Ну, вот, сейчас бы ты был мною доволен». С детства я слышала, как он говорил маме: «Знаешь, Леля, моя дочурка у обязательном порядке будеть актрисой, это как закон, и ее увесь мир будеть знать, а женихи усе окна повыбивають». Женихи, правда, появились лишь после «Карнавальной ночи», и пана удовлетворенно повторял: «Весь мир пока не знаеть, по одна шестая часть земного шара — знаеть».
— «Карнавальная ночь» полностью изменила Вашу жизнь.
— Да, когда я оказалась на гребне волны, то вдруг увидела, как люди могут измениться, и как это страшно. Со мной же не хотели общаться, чуть ли не убегали, письма Леночке Крыловой, которую я сыграла, — по 300‑400 в день — валялись по всему общежитию, все вещи были разорваны на клочки и разнесены. Успех, скажу вам, — страшная штука, это немедленная изоляция, я‑то осталась прежней, но все вокруг меня изменилось. Такое крушение иллюзий. Ведь мы же толком ничего не знали об этой профессии, нам говорили: «Все прекрасно — цветы, аплодисменты». Никто же не сказал, что есть безработица, безденежье, что можно, как я, чуть ли не десять лет не сниматься, что можно оказаться у позорного столба. А ведь с этого как раз и нужно было начинать. И если готов все это выносить, тогда иди в артисты.
— Вы хотите сказать, что если бы знали об «издержках профессии», то занялись бы чем‑то другим?
— Если бы у меня был выбор, то, конечно, но его у меня не было. Посмотрите на меня, разве я могу быть кем‑то другим? Да я бездарна, как пробка. Век что‑то открывают, занимаются бизнесом, а л сижу и думаю: «Какая же и несчастная, ничего в этом не смыслю».
— Л вообще, как Вы, человек с сильным характером, избрали профессию, где Вам всегда уготована роль ведомой, где изначально предопределено подчинение режиссеру?
— Я никогда не подчинялась. Как только чувствовала давление, сразу уходила: из группы, из семьи, ил коллектива. Я вообще ненавижу коллективы, это всегда насилие. Остановить и подчинить меня может только талантливый человек, за ним пойду куда угодно. Меня всегда интересовала высокая планка.
— Вы не любите коллективы, но это обрекает на определенное одиночество?
— Актер — это всегда пустыня. Если он не одинок — он не актер. А так, чтобы семья, трое детей, прибежать в театр, отыграть и домой, варить варенье — не получается. Никто тебе как актеру не поверит, надо выкладываться, оставлять часть себя на сцене.
— Наверное, сегодня Вы анализируете, что в тс 10 лет безработицы Вас все‑таки спасло?
— Публика. Не столичная. Москва меня отвергла, но я выступала в столовых, шахтах, тюрьмах, мне было все равно где, главное — отдавать то, что бурлило во мне, мучило. Ни в каких пьянках я забыться не могла, потому что это вообще не мое, я и курить‑то не умею. Еще, когда было плохо, я почему‑то ходила по антикварным магазинам. Помню, купила жирандоль, вазочку из зеленого тяжелого стекла, тогда она какие‑то копейки стоила. В эту вазочку поставила розовую гвоздику. Утром солнце заливает комнату. Я просыпаюсь. Ролей нет, денег нет, ничего нет, но зато в солнечных лучах блестит зеленое стекло и пламенеет гвоздика. Вот так и выживала. Я сейчас скажу то, чего никогда не говорила. Когда Трегубович после многолетнего простоя утвердил меня на роль директора текстильной фабрики, утвердил, хотя весь худсовет «Ленфильма» был против, каждый объект отсматривали, и я знала, что в любой момент могу быть снята с роли, причем, причиной может стать что угодно, вплоть до того, что я 7 месяцев не платила профсоюзные взносы. Так вот, я тогда твердо решила: «Если провалюсь, то не буду жить». Потому что терпеть сил не было, это был финиш внутренних резервов: веры, надежды. Всего.
— Хотя публика и спасла Вас, Вы навсегда стали закрытым, настороженным человеком...
— Если кы спросите сейчас, кого я боюсь больше всего, то я отвечу — людей. Однако, если человек талантлив, то он лишен зависти, у него своего полно, он
полнокровен, самодостаточен, доброжелателен. Общаясь с такими людьми, я получаю удовольствие.
— Вы говорили о высокой планке, но неудач в актерской профессии никак не избежать.
— Их было немало. Может быть, потому, что долго не играла, и во мне угнездился этот страх — быть невостребованной, но я бралась за все. И иногда, особенно после перестройки, снималась в таком дерьме, что в один прекрасный день сказала себе: «Стоп».
— И ушли в театр?
— А попробуйте сегодня реализовать себя в кино. Ну вот, я снялась в «Старых клячах* Рязанова, потому что просто обязана была это сделать. Я у него начинала совсем молодой, потом зрелость — «Вокзал для двоих» и вот — «Клячи».
— В общем‑то, Вы сознательно шли па неудачу. Фильм‑то не получился?
— Нет, здесь я поспорю, это нужный фильм. Он о том, что волнует людей. Эльдар такие вещи нюхом чует. На съемочной площадке он был великолепен: 73 года, а какая память, какой ум, он все дубли помнил. Просто разве можно снять двухсерийный фильм за 700 тысяч?
— Но, по‑моему, причины неудачи Рязанова коренятся в том, что он не воспринимает эту жизнь.
— Он воспринимает ее правильно. Если б вы знали, какие унижения он испытал, собирая деньги на «Тихие омуты». Какие унижения! Прожить всю жизнь в кино, все ему отдать, и остаться ни с чем. Какие там «звезды»? Звезда — это недосягаемость, материальная бала: хочу, сама сценарий пишу, хочу, сама музыку пишу, а подайте‑ка мне лучшего режиссера. А мы, как бобики: возьмите, возьмите. Правда, я так не делаю.
— А есть еще надежда создать в кино что‑то мощное, ну вроде «20 дней без войны» Германа?
‑ — О, то были особые съемки. 30‑градусный мороз, мы жили в вагончике, не евши, не мывшись, тут любой актером станет. А что до вашего вопроса, особых надежд не питаю. Нет тех режиссеров, да и потом я, несмотря на то, что прекрасно выгляжу (ослепительно улыбается), нахожусь в возрастном периоде, когда хороших ролей не предлагают. Клянусь вам, получаю не сценарии, а какое‑то эротическое сранье. И, признаться, я сегодня даже не мечтаю ни у кого сняться. В общем, печально я гляжу на ваше поколение. Хотя, вот мой партнер но мюзиклу «Бюро счастья» Николай Фоменко заставляет надеяться, что что‑то еще может произойти. Это актер мирового класса, человек удивительный: умный, ироничный, такой себе Остап Бендер наших дней. Когда я за ним наблюдаю, то, пожалуй, начинаю во что‑то верить.
— Меня напугали Ваша фраза о нежелании ни у кого сняться, а братья Михалковы, ведь когда‑то Вы успешно работали с ними?
— Они пошли другим путем, западных артистов теперь снимают.
— Обидно?
— Нот, я так их люблю, так им благодарна. Вообще, слово «благодарность» для меня сегодня одно из главных, умение помнить добро — это почти дар. Михалковы дали мне очень много, они первые после папы, кто снова внушил мне уверенность и себе. Андреи заставил меня написать книгу, а я в жизни и письма приличного не написала, все‑ сочинения списывала, так как имела свое; мнение, а оно никому но нужно было.
— Никита Михалков работал с Вами и как режиссер, и как актер.,.
— О, он очень сильный актер. Он и физически сильный, большой, мощный, умный. Мы встретились на «Сибириаде», я была после болезни, с палкой (Олег Попов на съемках «Мамы» сломал мне ногу). Чувствовала себя рядом с ним слабой, разбитой, но Андрон сказал: «Давай, родная, задави его, ты же — актриса». Ну, я и дала.
— А Вам интересно, когда с партнером в кадре идет борьба?
— Да, только так, только поединок. Иначе я его съем и кости выплюну, как это проделывает со всеми Никита. Он же, как удав, посмотришь в глаза — и все, пропал. Но я‑то — Скорпион, я сдачи дать могу.
— Ну хорошо, а хотя бы любопытство к молодым режиссерам Вы испытываете?
— Смотрю иногда. Например, «Маленькую Веру» Пичула, что‑то в этом было. Но это фильм о прошлом, о том, что так жить нельзя. Хорошо, а как надо?
— Я не имела в виду Пичула...
— А что, Тодоровского‑младшего? Что ж. замечательно, профессионально, но меня это не трогает. Ведь что такое настоящий фильм? Это, когда я хочу жить. стать другой, возбуждена, всех люблю, готова обнять
мир. А здесь я остаюсь совершенно спокойной. Наверное, дело в том, что все молодые режиссеры выросли на западном кино. Посмотрите любой старый фильм, ну, хотя бы «Войну и мир». Ведь это вообще другая природа, пусть русско‑советская, но своя, как песни о войне, нигде же ничего подобного нет. А мы все хотим сделать монтаж, как у Боба Фосса. Зачем? Боб Фосс — это Боб Фосс, делай свое. Параджанов — это свое, Довженко, Чухрай и Рязанов — свое, вот такой нескладный, как наша жизнь, с удачами, неудачами. И Данелия — свое, без Запада, потому на Западе оно имеет успех.
— Вы влюбляетесь в своих партнеров по сцене?
— Обязательно. Вот мы с Тарандой играли и испытывали друг к другу такую нежность, словно были вместе всю жизнь, и я с содроганием думала — вот закончится спектакль, и мы расстанемся, это ужасно. Заканчивался, расставались и... ничего.
— А нужно ли Вам так же любить режиссера?
— Несмотря на слухи, физической любви у меня не было ни с одним режиссером. Я должна его уважать, оставаться для него загадкой. Он должен быть желанным, но недосягаемым. Дистанция в нашей профессии — это великая вещь. Колю Фоменко обожаю, если б была моложе, наверное, влюбилась бы, но я никогда не стану фамильярно похлопывать его по плечу.
— И а Ваших книг я вынесла впечатление, что всю жизнь Вы ищете человека, подобного Вашему отцу?
— Да.
— И чем увенчались эти поиски?
— Поисками. Странно, что вы спросили, я как раз сегодня об этом думала. Уважаю Лару Голубкину за то, что после смерти Андрея Миронова она осталась верна ему. В моей жизни не встречался человек, внушающий подобные чувства. Все не то.
Редакция благодарит за содействие в подготовке материала Яна Юсима

Гурченко Л.М. Люся, стоп! - М.: ЗАО Издательство "Центрполиграф", 2002, 415 с.
Спустя пять лет после "Аплодисментов" - новая книга Людмилы Гурченко. Стоит прочитать несколько страниц и понимаешь - написано болью и кровью. Но и - с непередаваемым юмором, с ускользающими в повседневности деталями, которые, положенные на бумагу, сверкают новыми гранями, с тревогой за Родину и всех в ней живущих, а главное - с любовью к "зрителю-читателю", для которого только и написана эта книга. "Я живу и работаю для вас... Много небылиц, сплетен... Лучше я сама напишу. И все, что здесь прочтете, - это для вас. Только для вас".
Огромная и по-настоящему женская часть книги - о любви, о свободе и несвободе, о семнадцати годах, прожитых с любимым человеком, - и внезапном (как кажется) расставании. О тяжести вранья и слепоте влюбленных, вранья не замечающих. Об отношениях личных, вплетающихся в профессию, о том, как все на виду и почему редко кому можно открыться до самого конца (если вообще возможно).
Книга полна сюрпризов - благодаря стилю, многочисленным отступлениям, "скачущей" как бы памяти - из детства в сегодня, из сегодня - на двадцать-тридцать лет назад. Словом, благодаря той нормальной разговорной интонации, которой мы только и можем поделиться чем-то личным с давними, душевными друзьями. Изумителен, кстати, язык книги - живой и сочный, как (надо думать) харьковская весна. Цитатами тут не обойтись - надо читать все и подряд. Не знаешь, правда, что Гурченко "выкинет" на следующей странице, кого (и каким словом!) помянет, какую историю, ситуацию - смешную, печальную, страшную - припомнит.
Местами читается как мемуар о тех, кого любила, любит, с кем дружила, дружит, об ушедших - Марке Бернесе, Зиновии Гердте, Юрии Никулине ("Ю.В." - так называется глава, так называет его Гурченко, а при жизни он был для нее "папа").
Местами как настоящие бытописательские, скажем так, зарисовки закулисной реальности - театральной, музыкальной, киношной. При этом тех, кто обижал, ненавидел, завидовал (а все это, безусловно, было), Людмила Марковна, за редким исключением, не упоминает, ограничиваясь редкими "штрихами к портрету". Хотя многие, конечно, поймут, о ком и о чем речь.
Ближе к концу книга становится уже откровеннейшим интервью с самой собой, призванным раз и навсегда ответить на все возможные дурацкие вопросы всех возможных досадливо любопытствующих. Вроде ответа известному в свое время тележурналисту на вопрос: а правда ли, что вы родились тогда-то и тогда-то? "Ответить, что "правда", - глупо. Это написано на первой же странице "Моего взрослого детства"... И я ему честно сказала то, что думала в двадцать лет. В "Карнавальной ночи" отмечали тридцатилетие члена группы! Я тогда подумала - какой ужас, тридцать лет! Когда мне будет тридцать, я себя уничтожу... А вот и тридцать, и сорок... и ничего. Живу, работаю и вот с вами беседую".
Или другие "репортерские" шуточки: "А вот ваш второй муж, Кобзон..." - "Ну что, думаю, может, для начала исправить порядковый номер Кобзона..." И далее о Кобзоне: "Это была одна из самых жутких ошибок в моей жизни"...
Словом, "я добра и доверчива, пока встречаю в ответ то же самое. Но беда, если меня предадут". "Читатель-зритель" не предаст любимую актрису. Поскольку книга написана только для него. И настолько же откровенно, насколько можно писать в дневнике.
А потому - много грустного о своей семье и ее сложностях, об отце - Марке, с которым Людмила Марковна все время ведет мысленный диалог, о дочери, о внуке Марике, названном в честь деда и умершем от передозировки в 1998 году, об угаснувшей вскоре матери... Все это и есть ее, Гурченко, фантомные боли: нет уже людей, нет прежних лет, нет страны, а кричать все равно хочется.
Но конец книги - конечно же, не конец. "Небо Лондона" в машине. "Земфира. Ее голос, интонация "задумчивость мою в минуту разогнать сумели". И наступила, и разлилась по телу прекрасная уверенность, что все в моей жизни - и дома, и на сцене - нормально.
Люся, стоп. Разве только нормально? Нет, даже хорошо. Хорошо - и вполне. По сегодняшнему дню.
Да, все у меня хорошо складывается. Пока..."