О! Такой тишины не помню ни в одном зрительном зале. Ни в самой глухомани, в самую кромешную темную ночь. Аж в ушах зазвенело, и сразу в обоих. По сто стрекоз в каждом. Только бы не расплакаться! "Мотор!" Дубль я провела с ощущением, что это в последний раз. "Сто-о-о-ап!!! - вскричал Трегубович, подпрыгнул на полметра, сдавил мою руку. - Молодец, снято! Смену закончили".

И пошел, напевая очередную свою прибаутку: "Очень соблазнительна Наташенька Левитина". Он в чем-то похож на моего папу. И очень, но просто очень понравился моей маме. Когда, будучи в Москве, звонит нам, он громко и весело с ней разговаривает: "Это Леля? Привет. Как дела?" Мама вся рдеет и, улыбаясь своей довольной улыбкой, раз десять мне говорит: "Звонил Виктор Иванович, и все мне Леля, Леля... Он очень... забавный, очень непростой, правда?" Моя мама его хорошо могла наблюдать на съемках фильма "Обратная связь", куда мы ездили с ней вдвоем. Нет, втроем. Я, мама и мои костыли. В фильме "Мама" я сломала ногу, а в 1977-м, зимой, я начну сниматься у Трегубовича - совсем больной и беспомощной. Но он будет со мной работать, не обращая внимания на мое состояние, как ни в чем не бывало. Он мне даст почувствовать, что жизнь продолжается, что я действую, работаю, живу. Конфликтов у нас больше не будет никогда. Он умный и сильный. Я ему доверяюсь. Он для меня из тех режиссеров, за которым пойду, не читая сценария.

Когда зрители спрашивают, какая моя роль самая любимая, перед глазами у меня проходит так много... Я вижу и "пробу", и ленинградский Дом кино, и на мгновение пронизывает холод того конфликта, и заливает такое тепло к этому человеку, который через много лет оживил во мне то, что уже все похоронили. И еще многое, многое вижу, что случилось в том же 1973 году. Я думаю, что надо быть благодарной тому случаю, той роли - всему, что помогло на экране стать самой собой. Несмотря на то, что эта роль внешне так далека от меня, она - моя. Она моя по человеческим и чисто женским нюансам. Вот что оказалось самым странным и удивительным. Вот какие открытия для меня принесла с собой эта роль. В ней мне жилось тревожно и счастливо. "Думаю, что моя любимая роль в фильме "Старые стены", - и всегда этот ответ зрители тепло приветствовали.

В 1976 году, четырнадцатого июня, я стояла на льду, на коньках - на съемке... На съемке! Я была так счастлива, снимаюсь в музыкальной картине и играю параллельно острую драматическую роль, об этом я мечтала. Кончилось, кончилось долгое и изнуряющее время простоя. Работа! Я тебя дождалась, здравствуй! Папочка, дорогой! Как бы ты был счастлив, если бы дождался вместе со мной! Мне так сейчас хорошо, это - почти состояние эйфории. Да, точно - эйфория от счастья.
"Эйфория" кончилась в секунду. Цирковой клоун шутил на льду, упал мне на ногу, и она сломалась. Просто и быстро.
Кажется, что могут умереть все, но не ты. Человек попал в катастрофу, а я - нет, я не попаду...
И моральная травма, и физическая очень похожи. Обе хочешь забыть поскорее, как тяжелый сон. Обе вынуждают вести себя и жить по-другому. Обе оставляют рубцы. Обе заставляют постоянно задавать себе вопрос: "болит или не болит?", "прошло или не прошло?" И обе, нанося поражение, удар, потом, впоследствии, приносят победу. Травмы заставляют тебя пережить наивысший пик трагедии и счастья! И когда в роли есть хоть намек на подобное - тебе все ясно, потому что у тебя такой "потолок", такой запас перенесенного!
Можно прожить на экране драму, трагедию человека только тогда, когда ты сам пережил в жизни что-то похожее, хоть приблизительно. Рассказать об этом нельзя. То есть рассказать как раз можно, но научиться этому нельзя. Тогда можно "сыграть", но не "прожить". А "играть" - нельзя. Стыдно.
...Тогда, в детстве, я металась со своей травмой. Я еще долго не знала этого загадочного и красивого слова - "травма". Тогда чаще употребляли прозаическое слово - "горе". После "букета шиповника" я помню свое состояние, но сформулировать его могу только сейчас. Это ощущение физической боли в сердце, напрасной затраты душевного порыва, своей ненужности я должна была уладить в себе, найти утешение своими словами. Обязательно!
Я ходила по городу, по излюбленным и изученным развалинам и старалась ни с кем не знакомиться, не общаться. Зашла я и в Ботанический сад. Специально зашла. Чтобы проверить - "болит или не болит", "прошло или не прошло". Еще не прошло... Я бесстрашно смотрела на куст шиповника. На нем не было ни одного цветка! "До свадьбы заживеть, дочурка моя дорогенькая".
Я набрала в карман самых красивых патронов и отправилась домой. Мама с тетей Валей с утра ушли на работу в кафе.
Все, что мама приносила с базара, мы раскладывали на широком мраморном подоконнике и на железной печке, если она не топилась. Свои "игрушки" я тоже расставила на печке. Огрызком карандаша для бровей, который для мамы "оторвала от себя" тетя Валя, я нарисовала глаза, нос и рот на разноцветных головках этих патронов. Каждую обвязала тряпочкой, как платочком. У меня получилось сразу десять кукол. Я расставила их по цветам, как близнецов. Впереди стояли малиновые близнецы - самые красивые. И всем дала имена.
Я с ними возилась целый день. А потом пришла мама с тетей Валей. Когда мама увидела у меня кукол... на плите! Что было! Вначале, тут же, по инерции, удар по физиономии. А потом... И что я хочу взорвать квартиру, и что я использовала весь ее карандаш - где теперь такой достанешь! И, конечно, какая она несчастная, что я такая же, как он, - все тяну из мусорника в дом. Потом включилась тетя Валя.
- Доця! Ты что, в самом деле? Ты же уже большая! Эти патроны стреляют, и мы можем все погибнуть, доця! Леля! Ты права. Дети - это же тихий ужас! Пусть лучше она ходит с нами... Нет! Новое дело! Это же кому сказать... Товарищи! Приходим домой, а тут остался один пшик...
Куколок своих я вынесла в развалины, поставила их в ряд и с каждой из них попрощалась. Это были трассирующие пули.
За куколок я стояла в углу на коленях - там меня часто забывали. Вначале это наказание казалось обидным и унизительным. А потом я его нашла интересным, даже стремилась к нему. А что? Стоишь себе, смотришь в угол. Колупаешь ногтем стенку. Никто тебя не шпыняет. Ты не лезешь, и к тебе не лезут. И обида постепенно отходит, становится легче. В голову приходят всякие фантазии, видишь разные светлые довоенные "картинки". И когда уже о тебе вспомнили, и пора вставать - с большой неохотой расстаешься со своим особым миром. И приходится изображать на лице обиду, а то моя "зоркая мама" сразу поймет, что стояние в углу - не самое плохое наказание. И, не дай бог, заменит его на что-нибудь новенькое...

В 1976 году, четырнадцатого июня, я стояла на льду, на коньках - на съемке... На съемке! Я была так счастлива, снимаюсь в музыкальной картине и играю параллельно острую драматическую роль, об этом я мечтала. Кончилось, кончилось долгое и изнуряющее время простоя. Работа! Я тебя дождалась, здравствуй! Папочка, дорогой! Как бы ты был счастлив, если бы дождался вместе со мной! Мне так сейчас хорошо, это - почти состояние эйфории. Да, точно - эйфория от счастья.
"Эйфория" кончилась в секунду. Цирковой клоун шутил на льду, упал мне на ногу, и она сломалась. Просто и быстро.
Кажется, что могут умереть все, но не ты. Человек попал в катастрофу, а я - нет, я не попаду...
И моральная травма, и физическая очень похожи. Обе хочешь забыть поскорее, как тяжелый сон. Обе вынуждают вести себя и жить по-другому. Обе оставляют рубцы. Обе заставляют постоянно задавать себе вопрос: "болит или не болит?", "прошло или не прошло?" И обе, нанося поражение, удар, потом, впоследствии, приносят победу. Травмы заставляют тебя пережить наивысший пик трагедии и счастья! И когда в роли есть хоть намек на подобное - тебе все ясно, потому что у тебя такой "потолок", такой запас перенесенного!
Можно прожить на экране драму, трагедию человека только тогда, когда ты сам пережил в жизни что-то похожее, хоть приблизительно. Рассказать об этом нельзя. То есть рассказать как раз можно, но научиться этому нельзя. Тогда можно "сыграть", но не "прожить". А "играть" - нельзя. Стыдно.
...Тогда, в детстве, я металась со своей травмой. Я еще долго не знала этого загадочного и красивого слова - "травма". Тогда чаще употребляли прозаическое слово - "горе". После "букета шиповника" я помню свое состояние, но сформулировать его могу только сейчас. Это ощущение физической боли в сердце, напрасной затраты душевного порыва, своей ненужности я должна была уладить в себе, найти утешение своими словами. Обязательно!
Я ходила по городу, по излюбленным и изученным развалинам и старалась ни с кем не знакомиться, не общаться. Зашла я и в Ботанический сад. Специально зашла. Чтобы проверить - "болит или не болит", "прошло или не прошло". Еще не прошло... Я бесстрашно смотрела на куст шиповника. На нем не было ни одного цветка! "До свадьбы заживеть, дочурка моя дорогенькая".
Я набрала в карман самых красивых патронов и отправилась домой. Мама с тетей Валей с утра ушли на работу в кафе.
Все, что мама приносила с базара, мы раскладывали на широком мраморном подоконнике и на железной печке, если она не топилась. Свои "игрушки" я тоже расставила на печке. Огрызком карандаша для бровей, который для мамы "оторвала от себя" тетя Валя, я нарисовала глаза, нос и рот на разноцветных головках этих патронов. Каждую обвязала тряпочкой, как платочком. У меня получилось сразу десять кукол. Я расставила их по цветам, как близнецов. Впереди стояли малиновые близнецы - самые красивые. И всем дала имена.
Я с ними возилась целый день. А потом пришла мама с тетей Валей. Когда мама увидела у меня кукол... на плите! Что было! Вначале, тут же, по инерции, удар по физиономии. А потом... И что я хочу взорвать квартиру, и что я использовала весь ее карандаш - где теперь такой достанешь! И, конечно, какая она несчастная, что я такая же, как он, - все тяну из мусорника в дом. Потом включилась тетя Валя.
- Доця! Ты что, в самом деле? Ты же уже большая! Эти патроны стреляют, и мы можем все погибнуть, доця! Леля! Ты права. Дети - это же тихий ужас! Пусть лучше она ходит с нами... Нет! Новое дело! Это же кому сказать... Товарищи! Приходим домой, а тут остался один пшик...
Куколок своих я вынесла в развалины, поставила их в ряд и с каждой из них попрощалась. Это были трассирующие пули.
За куколок я стояла в углу на коленях - там меня часто забывали. Вначале это наказание казалось обидным и унизительным. А потом я его нашла интересным, даже стремилась к нему. А что? Стоишь себе, смотришь в угол. Колупаешь ногтем стенку. Никто тебя не шпыняет. Ты не лезешь, и к тебе не лезут. И обида постепенно отходит, становится легче. В голову приходят всякие фантазии, видишь разные светлые довоенные "картинки". И когда уже о тебе вспомнили, и пора вставать - с большой неохотой расстаешься со своим особым миром. И приходится изображать на лице обиду, а то моя "зоркая мама" сразу поймет, что стояние в углу - не самое плохое наказание. И, не дай бог, заменит его на что-нибудь новенькое...

Война кончилась.
Была середина сентября. В городе, на Клочковской, в нашем дворе вспыхивали вечеринки. Это возвращались с войны мужья, сыновья, женихи. На всю улицу играл баян, пели, голосили, громко рыдали. На такую вечеринку заходи кто хочет - радость всеобщая. Обиды прощались. В нашем дворе тоже были две такие вечеринки - вернулись мужья.
Почему же до сих пор нет моего папы? Когда же, ну хоть приблизительно, его ждать?
... В дверь сильно стучали. Мама вскочила и побежала на кухню. За время войны я так привыкла спать с мамой, что мне стало холодно и одиноко. Это ощущение я тогда хорошо запомнила. В щели ставен пробивался серый рассвет.
- Кто?
- Лель, ето я! Открывай, не бойсь! Защитник Родины вернулся - Марк Гаврилович, не бойсь!
Послышались звуки открываемых замков: сначала тяжелый железный засов, потом ключ один, потом второй, потом цепочка...
- Та-ак! А хто дома?
- Люся.
- Ага, дочурка дома... А ето хто курив тут?
- Это я...
- Э-э, здорово, кума! Ну, держися!
Я вслушивалась в незнакомый хриплый голос и не чувствовала никакой радости. Было такое ощущение, будто что-то чужое, инородное врывается и разбивает привычный ритм жизни. Вдруг я вижу, как в комнате осторожно, согнувшись, появляется человек в военной форме, с зажигалкой в одной руке и с пистолетом в другой, заглядывает под стол, хотя стол без скатерти, потом под кровать, на которой я сижу, сжавшись в углу, а на меня никакого внимания. Вроде нужно как-то реагировать, что-то сказать, но не могу.
Все эти годы я так ждала папу, столько раз по-разному рисовала себе его приезд с фронта... А теперь все - его голос, и его поза, и серая ночь, и жалкая, испуганная мама - все-все-все не соответствовало чуду, которое я связывала со словом "папа".
Из-под кровати раздался сдавленный голос: "ничего... я усе равно взнаю... Люди - они скажуть... Тогда держися, тысяча вовков тибя зъешь... усех повбиваю... и сам у ДОПР сяду. Ну! Здорово, дочурка!"
Схватил меня на руки, подбросил в воздух: "У-у! Як выросла! Якая богинька стала, моя дочурочка. Усю войну плакав за дочуркую..." И залился горькими слезами, что "мою дочурку, мою клюкувку мать превратила в такога сухаря, в такую сиротку".
- Марк! Так ведь все голодали, да я сама, смотри, еле-еле душа в теле...
- От ты, Леличка, куришь, затуманиваешь, а ребенык аккынчательно отощал, на глазах пропадаить... Ничего, моя ластушка, твой папусик вернулся з Победую, теперь усе наладить! Поезд учера ще пришов, у девять вечера, насилу дождався. Приду, думаю, ноччю, у самый разгар... Сорвалось, ну ничего! - И тут же мне шепнул на ухо: Потом мне усе про нее изложишь, увесь материал.
Это был мой папа! Тот, которого я ждала! Но как же я могла только что не узнать его голоса, пугаться чего-то "чужого". Это мой папа! Его, именно его, мне не хватало все эти четыре года.
1979 А вдруг уйдут и не придут? Эти пять минут казались вечностью…
Интерес к фильму "Сибириада" был большой. Народу полно.
Да... И меха, и бриллианты, и "бабочки", и смокинги, "звезды" и "звездочки"... И смешанный запах лучших французских духов.
И как будто с другой планеты, из другого мира, полилась с экрана грустная русская песня... И я перестала волноваться, суетиться, улыбаться без причины. Стала спокойной и сильной.
На фестивале нравы жесткие. Не нравится картина - хлоп креслом - и уходят. Кто как хочет, так и поступает. Никого не интересует, что автор фильма сидит в зале. Наша "Сибириада" идет три с половиной часа, а это для французов много. Режиссер-постановщик попросил сделать между первой и второй частями фильма перерыв на пять минут. Это необходимо: они не высидят без перерыва.
Этого перерыва мы боялись. А вдруг уйдут и не придут? Эти пять минут казались вечностью. Мы смотрели на пустые кресла, боялись взглянуть друг другу в лицо. Все думали об одном и том же.
Вернулись все! Мы облегченно вздохнули, и картина пошла "набирать".
Уже до финала были аплодисменты, а перед концом картины и после они не смолкали и превратились в "скандеж" - как на концерте. И "браво", "браво", "браво"...
Мы кланялись вперед, назад, влево, вправо. Никто не уходил, и мы стояли и кланялись, кланялись... А потом стали обнимать и целовать друг друга...
Эмигранты кричали по-русски: "Молодцы! Мо-лод-цы! Людоч-ка! Мы так счастливы за вас!"
Мы плакали от радости. Смешались звания, регалии, титулы, посты --мы были небольшим русским островком на прекрасной французской земле. Она нас приняла, она почувствовала нашу силу, на ней запахло Русью...

Война кончилась.
Была середина сентября. В городе, на Клочковской, в нашем дворе вспыхивали вечеринки. Это возвращались с войны мужья, сыновья, женихи. На всю улицу играл баян, пели, голосили, громко рыдали. На такую вечеринку заходи кто хочет - радость всеобщая. Обиды прощались. В нашем дворе тоже были две такие вечеринки - вернулись мужья.
Почему же до сих пор нет моего папы? Когда же, ну хоть приблизительно, его ждать?
... В дверь сильно стучали. Мама вскочила и побежала на кухню. За время войны я так привыкла спать с мамой, что мне стало холодно и одиноко. Это ощущение я тогда хорошо запомнила. В щели ставен пробивался серый рассвет.
- Кто?
- Лель, ето я! Открывай, не бойсь! Защитник Родины вернулся - Марк Гаврилович, не бойсь!
Послышались звуки открываемых замков: сначала тяжелый железный засов, потом ключ один, потом второй, потом цепочка...
- Та-ак! А хто дома?
- Люся.
- Ага, дочурка дома... А ето хто курив тут?
- Это я...
- Э-э, здорово, кума! Ну, держися!
Я вслушивалась в незнакомый хриплый голос и не чувствовала никакой радости. Было такое ощущение, будто что-то чужое, инородное врывается и разбивает привычный ритм жизни. Вдруг я вижу, как в комнате осторожно, согнувшись, появляется человек в военной форме, с зажигалкой в одной руке и с пистолетом в другой, заглядывает под стол, хотя стол без скатерти, потом под кровать, на которой я сижу, сжавшись в углу, а на меня никакого внимания. Вроде нужно как-то реагировать, что-то сказать, но не могу.
Все эти годы я так ждала папу, столько раз по-разному рисовала себе его приезд с фронта... А теперь все - его голос, и его поза, и серая ночь, и жалкая, испуганная мама - все-все-все не соответствовало чуду, которое я связывала со словом "папа".
Из-под кровати раздался сдавленный голос: "ничего... я усе равно взнаю... Люди - они скажуть... Тогда держися, тысяча вовков тибя зъешь... усех повбиваю... и сам у ДОПР сяду. Ну! Здорово, дочурка!"
Схватил меня на руки, подбросил в воздух: "У-у! Як выросла! Якая богинька стала, моя дочурочка. Усю войну плакав за дочуркую..." И залился горькими слезами, что "мою дочурку, мою клюкувку мать превратила в такога сухаря, в такую сиротку".
- Марк! Так ведь все голодали, да я сама, смотри, еле-еле душа в теле...
- От ты, Леличка, куришь, затуманиваешь, а ребенык аккынчательно отощал, на глазах пропадаить... Ничего, моя ластушка, твой папусик вернулся з Победую, теперь усе наладить! Поезд учера ще пришов, у девять вечера, насилу дождався. Приду, думаю, ноччю, у самый разгар... Сорвалось, ну ничего! - И тут же мне шепнул на ухо: Потом мне усе про нее изложишь, увесь материал.
Это был мой папа! Тот, которого я ждала! Но как же я могла только что не узнать его голоса, пугаться чего-то "чужого". Это мой папа! Его, именно его, мне не хватало все эти четыре года.
1979 А вдруг уйдут и не придут? Эти пять минут казались вечностью…
Интерес к фильму "Сибириада" был большой. Народу полно.
Да... И меха, и бриллианты, и "бабочки", и смокинги, "звезды" и "звездочки"... И смешанный запах лучших французских духов.
И как будто с другой планеты, из другого мира, полилась с экрана грустная русская песня... И я перестала волноваться, суетиться, улыбаться без причины. Стала спокойной и сильной.
На фестивале нравы жесткие. Не нравится картина - хлоп креслом - и уходят. Кто как хочет, так и поступает. Никого не интересует, что автор фильма сидит в зале. Наша "Сибириада" идет три с половиной часа, а это для французов много. Режиссер-постановщик попросил сделать между первой и второй частями фильма перерыв на пять минут. Это необходимо: они не высидят без перерыва.
Этого перерыва мы боялись. А вдруг уйдут и не придут? Эти пять минут казались вечностью. Мы смотрели на пустые кресла, боялись взглянуть друг другу в лицо. Все думали об одном и том же.
Вернулись все! Мы облегченно вздохнули, и картина пошла "набирать".
Уже до финала были аплодисменты, а перед концом картины и после они не смолкали и превратились в "скандеж" - как на концерте. И "браво", "браво", "браво"...
Мы кланялись вперед, назад, влево, вправо. Никто не уходил, и мы стояли и кланялись, кланялись... А потом стали обнимать и целовать друг друга...
Эмигранты кричали по-русски: "Молодцы! Мо-лод-цы! Людоч-ка! Мы так счастливы за вас!"
Мы плакали от радости. Смешались звания, регалии, титулы, посты --мы были небольшим русским островком на прекрасной французской земле. Она нас приняла, она почувствовала нашу силу, на ней запахло Русью...

Война кончилась.
Была середина сентября. В городе, на Клочковской, в нашем дворе вспыхивали вечеринки. Это возвращались с войны мужья, сыновья, женихи. На всю улицу играл баян, пели, голосили, громко рыдали. На такую вечеринку заходи кто хочет - радость всеобщая. Обиды прощались. В нашем дворе тоже были две такие вечеринки - вернулись мужья.
Почему же до сих пор нет моего папы? Когда же, ну хоть приблизительно, его ждать?
... В дверь сильно стучали. Мама вскочила и побежала на кухню. За время войны я так привыкла спать с мамой, что мне стало холодно и одиноко. Это ощущение я тогда хорошо запомнила. В щели ставен пробивался серый рассвет.
- Кто?
- Лель, ето я! Открывай, не бойсь! Защитник Родины вернулся - Марк Гаврилович, не бойсь!
Послышались звуки открываемых замков: сначала тяжелый железный засов, потом ключ один, потом второй, потом цепочка...
- Та-ак! А хто дома?
- Люся.
- Ага, дочурка дома... А ето хто курив тут?
- Это я...
- Э-э, здорово, кума! Ну, держися!
Я вслушивалась в незнакомый хриплый голос и не чувствовала никакой радости. Было такое ощущение, будто что-то чужое, инородное врывается и разбивает привычный ритм жизни. Вдруг я вижу, как в комнате осторожно, согнувшись, появляется человек в военной форме, с зажигалкой в одной руке и с пистолетом в другой, заглядывает под стол, хотя стол без скатерти, потом под кровать, на которой я сижу, сжавшись в углу, а на меня никакого внимания. Вроде нужно как-то реагировать, что-то сказать, но не могу.
Все эти годы я так ждала папу, столько раз по-разному рисовала себе его приезд с фронта... А теперь все - его голос, и его поза, и серая ночь, и жалкая, испуганная мама - все-все-все не соответствовало чуду, которое я связывала со словом "папа".
Из-под кровати раздался сдавленный голос: "ничего... я усе равно взнаю... Люди - они скажуть... Тогда держися, тысяча вовков тибя зъешь... усех повбиваю... и сам у ДОПР сяду. Ну! Здорово, дочурка!"
Схватил меня на руки, подбросил в воздух: "У-у! Як выросла! Якая богинька стала, моя дочурочка. Усю войну плакав за дочуркую..." И залился горькими слезами, что "мою дочурку, мою клюкувку мать превратила в такога сухаря, в такую сиротку".
- Марк! Так ведь все голодали, да я сама, смотри, еле-еле душа в теле...
- От ты, Леличка, куришь, затуманиваешь, а ребенык аккынчательно отощал, на глазах пропадаить... Ничего, моя ластушка, твой папусик вернулся з Победую, теперь усе наладить! Поезд учера ще пришов, у девять вечера, насилу дождався. Приду, думаю, ноччю, у самый разгар... Сорвалось, ну ничего! - И тут же мне шепнул на ухо: Потом мне усе про нее изложишь, увесь материал.
Это был мой папа! Тот, которого я ждала! Но как же я могла только что не узнать его голоса, пугаться чего-то "чужого". Это мой папа! Его, именно его, мне не хватало все эти четыре года.
1979 А вдруг уйдут и не придут? Эти пять минут казались вечностью…
Интерес к фильму "Сибириада" был большой. Народу полно.
Да... И меха, и бриллианты, и "бабочки", и смокинги, "звезды" и "звездочки"... И смешанный запах лучших французских духов.
И как будто с другой планеты, из другого мира, полилась с экрана грустная русская песня... И я перестала волноваться, суетиться, улыбаться без причины. Стала спокойной и сильной.
На фестивале нравы жесткие. Не нравится картина - хлоп креслом - и уходят. Кто как хочет, так и поступает. Никого не интересует, что автор фильма сидит в зале. Наша "Сибириада" идет три с половиной часа, а это для французов много. Режиссер-постановщик попросил сделать между первой и второй частями фильма перерыв на пять минут. Это необходимо: они не высидят без перерыва.
Этого перерыва мы боялись. А вдруг уйдут и не придут? Эти пять минут казались вечностью. Мы смотрели на пустые кресла, боялись взглянуть друг другу в лицо. Все думали об одном и том же.
Вернулись все! Мы облегченно вздохнули, и картина пошла "набирать".
Уже до финала были аплодисменты, а перед концом картины и после они не смолкали и превратились в "скандеж" - как на концерте. И "браво", "браво", "браво"...
Мы кланялись вперед, назад, влево, вправо. Никто не уходил, и мы стояли и кланялись, кланялись... А потом стали обнимать и целовать друг друга...
Эмигранты кричали по-русски: "Молодцы! Мо-лод-цы! Людоч-ка! Мы так счастливы за вас!"
Мы плакали от радости. Смешались звания, регалии, титулы, посты --мы были небольшим русским островком на прекрасной французской земле. Она нас приняла, она почувствовала нашу силу, на ней запахло Русью...

Война кончилась.
Была середина сентября. В городе, на Клочковской, в нашем дворе вспыхивали вечеринки. Это возвращались с войны мужья, сыновья, женихи. На всю улицу играл баян, пели, голосили, громко рыдали. На такую вечеринку заходи кто хочет - радость всеобщая. Обиды прощались. В нашем дворе тоже были две такие вечеринки - вернулись мужья.
Почему же до сих пор нет моего папы? Когда же, ну хоть приблизительно, его ждать?
... В дверь сильно стучали. Мама вскочила и побежала на кухню. За время войны я так привыкла спать с мамой, что мне стало холодно и одиноко. Это ощущение я тогда хорошо запомнила. В щели ставен пробивался серый рассвет.
- Кто?
- Лель, ето я! Открывай, не бойсь! Защитник Родины вернулся - Марк Гаврилович, не бойсь!
Послышались звуки открываемых замков: сначала тяжелый железный засов, потом ключ один, потом второй, потом цепочка...
- Та-ак! А хто дома?
- Люся.
- Ага, дочурка дома... А ето хто курив тут?
- Это я...
- Э-э, здорово, кума! Ну, держися!
Я вслушивалась в незнакомый хриплый голос и не чувствовала никакой радости. Было такое ощущение, будто что-то чужое, инородное врывается и разбивает привычный ритм жизни. Вдруг я вижу, как в комнате осторожно, согнувшись, появляется человек в военной форме, с зажигалкой в одной руке и с пистолетом в другой, заглядывает под стол, хотя стол без скатерти, потом под кровать, на которой я сижу, сжавшись в углу, а на меня никакого внимания. Вроде нужно как-то реагировать, что-то сказать, но не могу.
Все эти годы я так ждала папу, столько раз по-разному рисовала себе его приезд с фронта... А теперь все - его голос, и его поза, и серая ночь, и жалкая, испуганная мама - все-все-все не соответствовало чуду, которое я связывала со словом "папа".
Из-под кровати раздался сдавленный голос: "ничего... я усе равно взнаю... Люди - они скажуть... Тогда держися, тысяча вовков тибя зъешь... усех повбиваю... и сам у ДОПР сяду. Ну! Здорово, дочурка!"
Схватил меня на руки, подбросил в воздух: "У-у! Як выросла! Якая богинька стала, моя дочурочка. Усю войну плакав за дочуркую..." И залился горькими слезами, что "мою дочурку, мою клюкувку мать превратила в такога сухаря, в такую сиротку".
- Марк! Так ведь все голодали, да я сама, смотри, еле-еле душа в теле...
- От ты, Леличка, куришь, затуманиваешь, а ребенык аккынчательно отощал, на глазах пропадаить... Ничего, моя ластушка, твой папусик вернулся з Победую, теперь усе наладить! Поезд учера ще пришов, у девять вечера, насилу дождався. Приду, думаю, ноччю, у самый разгар... Сорвалось, ну ничего! - И тут же мне шепнул на ухо: Потом мне усе про нее изложишь, увесь материал.
Это был мой папа! Тот, которого я ждала! Но как же я могла только что не узнать его голоса, пугаться чего-то "чужого". Это мой папа! Его, именно его, мне не хватало все эти четыре года.
1979 А вдруг уйдут и не придут? Эти пять минут казались вечностью…
Интерес к фильму "Сибириада" был большой. Народу полно.
Да... И меха, и бриллианты, и "бабочки", и смокинги, "звезды" и "звездочки"... И смешанный запах лучших французских духов.
И как будто с другой планеты, из другого мира, полилась с экрана грустная русская песня... И я перестала волноваться, суетиться, улыбаться без причины. Стала спокойной и сильной.
На фестивале нравы жесткие. Не нравится картина - хлоп креслом - и уходят. Кто как хочет, так и поступает. Никого не интересует, что автор фильма сидит в зале. Наша "Сибириада" идет три с половиной часа, а это для французов много. Режиссер-постановщик попросил сделать между первой и второй частями фильма перерыв на пять минут. Это необходимо: они не высидят без перерыва.
Этого перерыва мы боялись. А вдруг уйдут и не придут? Эти пять минут казались вечностью. Мы смотрели на пустые кресла, боялись взглянуть друг другу в лицо. Все думали об одном и том же.
Вернулись все! Мы облегченно вздохнули, и картина пошла "набирать".
Уже до финала были аплодисменты, а перед концом картины и после они не смолкали и превратились в "скандеж" - как на концерте. И "браво", "браво", "браво"...
Мы кланялись вперед, назад, влево, вправо. Никто не уходил, и мы стояли и кланялись, кланялись... А потом стали обнимать и целовать друг друга...
Эмигранты кричали по-русски: "Молодцы! Мо-лод-цы! Людоч-ка! Мы так счастливы за вас!"
Мы плакали от радости. Смешались звания, регалии, титулы, посты --мы были небольшим русским островком на прекрасной французской земле. Она нас приняла, она почувствовала нашу силу, на ней запахло Русью...

А получала я его так. На Золотого орла рассчитывали: "Лола", "Соседка", "Жена французского лейтенанта", в которой снимались супермодная тогда Мерил Стрип и английский актер Джереми Айрон, известный нам после "Лолиты"... А "Лола" - новая немецкая волна знаменитого режиссера Фассбиндера. И был еще фильм с главной женской ролью "Ночное представление".

И если по всем номинациям - лучший фильм, оператор, актер, режиссер и т. д. - члены жюри вынесли решение сразу, то насчет "лучшая актриса" мнения разделились. Три дня в газетах фестиваля описывались предположения и сплетни вокруг этой номинации. "Женщина французского лейтенанта" получила специальный приз. Значит, Мерил Стрип уже из претенденток отошла. В "Соседке" главную роль играла Роми Шнайдер. А тут мы со своим "Механиком Гавриловым". У нас такая скромная картина, без скрипучей кровати. На пресс-конференции вопросы, на которые я не могла ответить. Нет, могла. Но никто на свете этого бы не понял. Никто. Почему у вас очередь за тазами? Что у вас, тазов нет? И почему их продают не в супермаркете, а прямо на улице? А что такое рыбный день? А если человек хочет мяса? Что ответить? Короче, жюри на том фестивале в Маниле разделилось. И тут выступил член жюри из Америки. Да, картина средняя, но сейчас мы оцениваем работу актрисы.

Сказал, что видел много фильмов с советскими актрисами, видел и меня у Кончаловского в "Сибириаде". Здесь же с трудом меня узнал. В общем, говорил очень лестные слова обо мне, чего уж... «И главное, - сказал американец, и это решило все, - главное, что эта "любимая женщина" так исступленно ждет своего механика, что то, чего в течение двух серий не могла получить от своего мужа испанка, эта русская от своего механика будет иметь!» И я получила Золотого орла.

«Канны 83» совсем не «Канны-79». Во всех отношениях. Во-первых, новый зал для просмотров конкурсных фильмов. Он напоминал наши советские культурные здания -гиганты, с серой лестницей, по которой поднимались и спускались звезды после триумфов, и красивой дорожкой не прикрывавшей знакомую «серость». Как мне нравился «тот» зал «79»! Компактный, уютный. Актеры, которые сидели на балконе, были видны всему залу, и каждый зритель в зале был рядом. Атмосфера тепла, уюта самого помещения заставляла быть красивыми, роскошными, особенными. А главное - выходишь из белоснежного Карлтон-отеля и очень скоро по той же ковровой дорожке попадаешь наверх, на свой «актерский» балкон.

В том 83-ем резко изменилась политическая ситуация между СССР и Францией. Буквально накануне фестиваля из нашего посольства выслали из страны около 40 человек. Они занимались «не тем» чем должны заниматься работники посольства.
Когда начался наш конкурсный фильм «Вокзал для двоих», я оглянулась - вокруг нас было пустое пространство. Я так нервничала, что не сразу поняла, что мы сидим в партере, а «наш» балкон так далеко, что люди кажутся мошками. Никто не пожелал сидеть рядом. Вот тебе и сплетение искусства и политики. А когда начался фильм, аж сердце защемило. После роскошного изображения на экране в других фильмах, вдруг наше, родное изображение на «шосткинской» пленке с чуть голубоватыми лицами героев. «Ну, думаю, черт с вами - это наша жизнь. Пусть такая, «вокзальная», без гостиниц и удобств, но наша, незаимствованная. Жизнь в отдельно взятой стране».
Что сказать... Втянулись, втянулись зрители, притихли и стали следить за развитием событий. Первый раз привезли фильм, где фигурирует у нас на советском экране тюрьма. Тут, ну просто муха пролетит, - слышно. А когда я закричала: «Играй, играй - громче!!!» и стало ясно, что мы с Басилашвили успели добежать (добровольно!) до тюрьмы, успели к утренней поверке и от этого были счастливыми ... ну знаете... В этом месте раздался такой вздох облегчения... И стало ясно, что люди есть люди, что актеры и режиссер совсем не виноваты. «Это» происходит в посольстве.
Мы возвращались к своему Карлтон-отелю. Нас все время обгоняли зрители и заглядывали в лицо. А когда мы дошли до отеля, там нас поджидала целая толпа. И искренне говорили нам очень известные французские и английские слова поздравлений, одобрений и пожеланий. А что еще нужно? Да вообще-то нужно многое. Но в том, 83-ем, этого было ого, как много!

К слову сказать, наивысшего звания актерам - нечленам партии - до перестройки не присваивали. Есть буквально несколько имен, которым просто нельзя было не дать звание. Я в их числе. В кино как было? Подряд три-четыре главные успешные роли, а иногда одна-две, фильм первой категории, шумная популярность, и уже - звание народной СССР.

У меня подряд прошли успешные картины и... И что «и»?
«Вступите в партию». Меня многие вовлекали в это дело. Я понимала тех, кто вступал в партию в окопах войны. Когда смерть ли, жизнь ли - за Родину! А когда вокруг меня вступали в партию, чтобы иметь блага и преимущества и получить право на начальственный тон - нет, это я не могу.

К слову сказать, наивысшего звания актерам - нечленам партии - до перестройки не присваивали. Есть буквально несколько имен, которым просто нельзя было не дать звание. Я в их числе. В кино как было? Подряд три-четыре главные успешные роли, а иногда одна-две, фильм первой категории, шумная популярность, и уже - звание народной СССР.

У меня подряд прошли успешные картины и... И что «и»?
«Вступите в партию». Меня многие вовлекали в это дело. Я понимала тех, кто вступал в партию в окопах войны. Когда смерть ли, жизнь ли - за Родину! А когда вокруг меня вступали в партию, чтобы иметь блага и преимущества и получить право на начальственный тон - нет, это я не могу.

Так ее называла моя мама. Лена все время что-то складывала, перекладывала, копошилась в своих игрушках. "Барыня-коробочка" - сказала бабушка Лёля. Она была остроумной женщиной. "Капошная" - смешно и весело. Мне нравилось, хотя Леночка больше любит, когда ее зовут Аленкой. Я и не спорю, но разве можно объяснить, почему, когда произносишь "Капошная", внутри разливается особое родственное счастье. Слов для объяснения нет. Счастье разливается. И всё.