Он первым в стране открыл эфир с острыми и прямыми вопросами и откровениями в ответ. Но нашей встрече на Таллинском телевидении предшествовала еще одна встреча. В 1982 году я бежала в "Останкино" на съемку "Любимых песен". Около входа меня встречал высокий блондин с голубыми глазами. Людей с такой внешностью я побаиваюсь еще с войны. Рядом с ним оператор с камерой на плече. Я без грима. В бигуди под косынкой. Лечу, готовая к съемке, в первый павильон "Останкина". "Стойте, ответьте на несколько вопросов!" Сейчас я уже привыкла к такому тону. Но тогда была слегка сбита с толку. Вопросы были банальнейшими. И задавались лишь для того, чтобы поставить галочку - с этой артисткой тоже разговаривали. "Уважаемый товарищ, зачем эти вопросы? Вы ничего про меня не знаете. Да мне как-то и... неинтересно с вами говорить", - так прямо в камеру сказала и ушла. Прошло четыре года. Звонок из Таллина: "Пожалуйста, в Москве, Таллине, где вам удобно - нам нужно большое часовое интервью для таллинского телевидения". Я сказала, что подумаю. И забыла. Тогда я летала из города в город, разрываясь между картинами. Из Таллина звонили регулярно, и вся моя семья попеременно объяснялась с группой по телефону. И Костя, и моя мама. "Они такие хорошие, такие добрые люди. Так тебя любят. Такие слова говорили". И мама, которая никогда не вмешивалась и "не советовала" - просто помогала мне жить и работать, - вдруг сказала: "Люся, надо людей "уважить". Это папино слово, произнесенное мамой, и сыграло решающую роль. Я начала переговоры. На вопрос, почему именно со мной хотят начать цикл "часовых разговоров", мне по телефону чистосердечно ответил голос с прибалтийским акцентом: "Вы нам больше всех подходите. Во-первых, вы у нас популярны. Многие читали вашу книжку. Во-вторых, вы не член партии и народная СССР. Так что дирекция ТВ Таллина решила начать с вас". Короче, я подошла по всем статьям для начала этого цикла. Решила сама приехать в Таллин. Там не дома, где стены помогают. Подальше от дома мозги будут острее и не будут "растекаться по древу". Лечу в Таллин, в красивый Таллин. Там снималась. Знаю уголки и уголочки и помню про вкусный "какст муст кофе". У трапа меня встречает девушка, а чуть поодаль стоит высокий блондин в черных очках. Съемка должна быть через день вечером. Есть много времени, чтобы "притереться". Едем в машине в лучшую гостиницу. Ведем разговоры про то да про се. И я понимаю, что этот блондин в очках знает такие подробности обо мне и моей работе!.. И не из моей книги. Из статей, интервью разных лет, про которые я и не помню, а многие даже и не читала. Ну, думаю, правильно мне мама сказала, "надо уважить". Полтора дня мы ездили по красивым местам, пригороду Таллина, фотографировались. "Притирались". Недавно интервью у Урмаса Отта проходили без "притирок". Сразу за столик ресторана "Прага" и - поехали. А тогда даже заплатили гонорар, чего молодые актеры и не представляют. Это так, для сравнения. В назначенный час я пришла на студию. Проходя по коридору в павильон, со всеми поздоровалась. Не могу сказать, что встреча со мной вызывала у кого-то любезный ответ или улыбку. Перестроечный дух в том коридоре обогнал наш столичный телевизионный коридор. Это я отметила. Что ж, сама захотела в Таллин. Урмас был в белом смокинге, в бабочке и без очков. После ритуального представления телезрителям гостя прозвучал первый вопрос: "Скажите, это правда, что вы родились 12 ноября 1935 года?" Так... Ответить, что "правда", - глупо. Это написано на первой же странице "Моего взрослого детства". Это раз. Два: у меня за рубежом было уже столько интервью, столько острых вопросов, столько подковырок, когда надо было защищать себя, страну. Да что говорить... Нет, нет. В тупик он меня не поставил. Мне нужно было только не дрогнуть, найти из всех ответов самый легкий. И я ему честно сказала то, что думала в двадцать лет. В "Карнавальной ночи" отмечали тридцатилетие члена группы. Я тогда подумала, - какой ужас, тридцать лет! Когда мне будет тридцать, я себя уничтожу! С этой фразы я и начала. А потом сказала: "А вот и тридцать, и сорок, и... и ничего. Живу, работаю и вот с вами беседую". Впервые на нашем телевидении были вопросы о семье, о любви, браке, разводе, детях. Все те вопросы, без которых сейчас вообще нет ни одного интервью. Но Урмас, конечно, не знал, не понял, что я уже давно его вспомнила. Но я решила "забыть" о той нашей встрече четыре года тому. Но беседа пошла так, что мне пришлось ему напомнить. Думаю, что у Урмаса, как и у меня, пролетело тоже мгновенно несколько вариантов ответа. Он выбрал самый удачный. Он обаятельно улыбнулся. Я думала, что он вырежет этот момент, но момент остался. И я его искренне поблагодарила за то, что теперь с ним очень интересно разговаривать. Потому что он об объекте знает все. Эта программа снималась для Таллина. И там ее показали трижды. Но вот она неожиданно прилетела в Москву. Я этого не ожидала и была против того, чтобы ее показали по нашему ТВ. Таких программ у нас на ТВ еще не было. То было интервью "зарубежное".

Он первым в стране открыл эфир с острыми и прямыми вопросами и откровениями в ответ. Но нашей встрече на Таллинском телевидении предшествовала еще одна встреча. В 1982 году я бежала в "Останкино" на съемку "Любимых песен". Около входа меня встречал высокий блондин с голубыми глазами. Людей с такой внешностью я побаиваюсь еще с войны. Рядом с ним оператор с камерой на плече. Я без грима. В бигуди под косынкой. Лечу, готовая к съемке, в первый павильон "Останкина". "Стойте, ответьте на несколько вопросов!" Сейчас я уже привыкла к такому тону. Но тогда была слегка сбита с толку. Вопросы были банальнейшими. И задавались лишь для того, чтобы поставить галочку - с этой артисткой тоже разговаривали. "Уважаемый товарищ, зачем эти вопросы? Вы ничего про меня не знаете. Да мне как-то и... неинтересно с вами говорить", - так прямо в камеру сказала и ушла. Прошло четыре года. Звонок из Таллина: "Пожалуйста, в Москве, Таллине, где вам удобно - нам нужно большое часовое интервью для таллинского телевидения". Я сказала, что подумаю. И забыла. Тогда я летала из города в город, разрываясь между картинами. Из Таллина звонили регулярно, и вся моя семья попеременно объяснялась с группой по телефону. И Костя, и моя мама. "Они такие хорошие, такие добрые люди. Так тебя любят. Такие слова говорили". И мама, которая никогда не вмешивалась и "не советовала" - просто помогала мне жить и работать, - вдруг сказала: "Люся, надо людей "уважить". Это папино слово, произнесенное мамой, и сыграло решающую роль. Я начала переговоры. На вопрос, почему именно со мной хотят начать цикл "часовых разговоров", мне по телефону чистосердечно ответил голос с прибалтийским акцентом: "Вы нам больше всех подходите. Во-первых, вы у нас популярны. Многие читали вашу книжку. Во-вторых, вы не член партии и народная СССР. Так что дирекция ТВ Таллина решила начать с вас". Короче, я подошла по всем статьям для начала этого цикла. Решила сама приехать в Таллин. Там не дома, где стены помогают. Подальше от дома мозги будут острее и не будут "растекаться по древу". Лечу в Таллин, в красивый Таллин. Там снималась. Знаю уголки и уголочки и помню про вкусный "какст муст кофе". У трапа меня встречает девушка, а чуть поодаль стоит высокий блондин в черных очках. Съемка должна быть через день вечером. Есть много времени, чтобы "притереться". Едем в машине в лучшую гостиницу. Ведем разговоры про то да про се. И я понимаю, что этот блондин в очках знает такие подробности обо мне и моей работе!.. И не из моей книги. Из статей, интервью разных лет, про которые я и не помню, а многие даже и не читала. Ну, думаю, правильно мне мама сказала, "надо уважить". Полтора дня мы ездили по красивым местам, пригороду Таллина, фотографировались. "Притирались". Недавно интервью у Урмаса Отта проходили без "притирок". Сразу за столик ресторана "Прага" и - поехали. А тогда даже заплатили гонорар, чего молодые актеры и не представляют. Это так, для сравнения. В назначенный час я пришла на студию. Проходя по коридору в павильон, со всеми поздоровалась. Не могу сказать, что встреча со мной вызывала у кого-то любезный ответ или улыбку. Перестроечный дух в том коридоре обогнал наш столичный телевизионный коридор. Это я отметила. Что ж, сама захотела в Таллин. Урмас был в белом смокинге, в бабочке и без очков. После ритуального представления телезрителям гостя прозвучал первый вопрос: "Скажите, это правда, что вы родились 12 ноября 1935 года?" Так... Ответить, что "правда", - глупо. Это написано на первой же странице "Моего взрослого детства". Это раз. Два: у меня за рубежом было уже столько интервью, столько острых вопросов, столько подковырок, когда надо было защищать себя, страну. Да что говорить... Нет, нет. В тупик он меня не поставил. Мне нужно было только не дрогнуть, найти из всех ответов самый легкий. И я ему честно сказала то, что думала в двадцать лет. В "Карнавальной ночи" отмечали тридцатилетие члена группы. Я тогда подумала, - какой ужас, тридцать лет! Когда мне будет тридцать, я себя уничтожу! С этой фразы я и начала. А потом сказала: "А вот и тридцать, и сорок, и... и ничего. Живу, работаю и вот с вами беседую". Впервые на нашем телевидении были вопросы о семье, о любви, браке, разводе, детях. Все те вопросы, без которых сейчас вообще нет ни одного интервью. Но Урмас, конечно, не знал, не понял, что я уже давно его вспомнила. Но я решила "забыть" о той нашей встрече четыре года тому. Но беседа пошла так, что мне пришлось ему напомнить. Думаю, что у Урмаса, как и у меня, пролетело тоже мгновенно несколько вариантов ответа. Он выбрал самый удачный. Он обаятельно улыбнулся. Я думала, что он вырежет этот момент, но момент остался. И я его искренне поблагодарила за то, что теперь с ним очень интересно разговаривать. Потому что он об объекте знает все. Эта программа снималась для Таллина. И там ее показали трижды. Но вот она неожиданно прилетела в Москву. Я этого не ожидала и была против того, чтобы ее показали по нашему ТВ. Таких программ у нас на ТВ еще не было. То было интервью "зарубежное".

После выхода книги "Мое взрослое детство" меня поразил взрыв активности людей. Тысячи писем. Эта книга меня тогда спасла. Она исключила все болевые вопросы. "Почему вы не снимались столько лет?", "как выжили?", "чем жили?"... А один вопрос взбудоражил меня, как никакой другой: "Как вы выбрались из этой глубокой темной ямы забвения?" Это взгляд со стороны. Как точно и горько. А я все барахталась, карабкалась к свету, не представляя, что нахожусь в яме. В пьесе, которую я сейчас репетирую, есть слова: "Актеры умирают раньше своей естественной смерти... От тоски, ненужности. Они умирают тогда, когда их забывают". Я написала продолжение "Моего взрослого детства". "Аплодисменты". Прекрасные ваши письма. Вы делились со мной всем. Всем тем, чего не расскажешь ни маме, ни папе, ни мужу... Оказалось, что многие были потрясены открытостью, откровенностью. В Ярославле одна красивая женщина в роскошной норковой шубе (видимо, жена какого-нибудь высокопоставленного чиновника) встретила меня в гостинице, пряча лицо в воротник, стараясь быть неузнанной. И единственным ее вопросом было: как вы не побоялись, решились быть столь открытой, откровенной? И как я ей ни объясняла, что мне нечего скрывать, она опять: "Ну, как вы так откровенно?!" И во всех письмах - то же. Значит, от актрисы такое было впервые.

... "А чой-то ты во фраке?". В своей роли в общих чертах я сделала все, что намечала. Но четкого режиссерского рисунка в спектакле не почувствовала. Идея хорошая, а изложение не точное. Самый настоящий успех в том спектакле выпал на долю балетмейстера. Успех "свежий". Драматические артисты затанцевали партии из "Лебединого озера" с пируэтами и арабесками. С юмором, с иронией, с элементами пародии. Именно в балете появилась органичная легкость раннего ЧеховаЧехонте. Но по тому, как из зоны успеха спектакля убирался успех балетмейстера, я поняла - да, новый театр, без постоянной труппы, а изнутри - новый театр со старой неприятной закулисной жизнью.

Да, не верится!.. - и мне самой, ей-богу, не верится, что вы, уважаемые граждане, держите в руках первый в моей жизни диск, мною задуманный и осуществленный в стенах студии. Прежние пластинки были сняты с готовых записей фонограмм музыкальных фильмов и телефильмов.
Так поздно первый диск... Почему? Как ответить кратко? Наверное, так: круто изменилось время. И, вместе с сегодняшним болезненным ворохом перемен, время выбрало возможность осуществить одну из моих давних и навсегда, казалось, погибших "мечт".
Эти песни - ответ на самый частый вопрос зрителей: "Что вы делали в годы безработицы в кино? Как выжили?" Большинство песен из этого диска написано в 1987 году, когда не снималась. Некоторые спела в фильме "Моя морячка". Но здесь вы их услышите полностью. Несколько слов о песне "Мне пора домой". В 1985 году музыкант А.Левин принес сборник маленьких оригинальных стихов своей жены поэтессы Екатерины Горбовской. Стихи, написанные в разное время, в разные настроения, по разным обстоятельствам, объединялись характером героини, но ни одно из стихотворений не могло стать самостоятельной песней. И вдруг, в неожиданном прозрении, как-то сама собой в 1990 году образовалась женская "обыкновенная история".
Помещая в диск старые песни, я сильно рискую. Ведь не каждая может выдержать столь долгий период инкубации. "Мария" - 1967 год. Талантливый эстрадный актер Эмиль Радов откликнулся на мой призыв сотворить песню о любви небывалой. Эта песня меня всегда выручала в концертах. Недавно Эмиля Радова не стало. Я хочу, чтобы в "Марии" звучали его слова о любви и счастье, которыми он был обделен, но всегда с Добром мог поддержать человека в беде.
В 1965 году пробовалась на роль Ольги Берггольц в фильме "Дневные звезды". Не снималась. Но кинопроба заставила вжиться в поэзию Берггольц, влюбиться, наплакаться. Эти стихи появились в конце "оттепели". "Аленушка" - трагическая сказка об "оболганных и обманутых". Первый раз песня звучит только сейчас. Заканчивается диск песней 1970 года "Березы стонут". Слова Павла Леонидова - человека яростного и непримиримого, с жестким юмором, хамской иронией и беспощадной самоиронией. Профессию администратора, в которой ему не было равных, вдруг оставил. И стал писать песни: "Тополиный пух", "Школьный бал" и другие. "Если ты одна любишь сразу двух..." Такой "эротики" ему тогда, конечно, не простили. Да многого не простили. Обозлился, разругался, уехал, покинул... Но тут не пришелся, а там не прижился. "Березы стонут" - его личное прощание с Россией. В Нью-Йорке я ему пела "Березы". Он плакал. "Эх, мне бы один раз увидеть эти родные морды из Воркуты, Иркутска... и можно спокойно умереть. Их здесь нет. Есть всякие, а таких... Больно, что "Березы" никто не услышит... да и ни во что уже не верится".
Да и мне как-то не верится, что вы, уважаемые, сейчас возьмете в руки пластинку. И она закружится. И расскажет вам о том, чего не было на экране. Расскажет о жизни, в которой многое радовало, мучило, делало счастливой, несчастной и заставляло выживать!

С уважением к вам - Людмила Гурченко